Может быть, только и вздохнули свободней, когда стали ей, Валентине, помогать, приоделись, расцвели. Ну а она жила как хотела, что умела, то брала. Чего ж теперь?…

Валентина отшвырнула окурок сигареты совсем по-мужски — решительно и резко, встала. Снова она чувствовала в себе злую силу и энергию, снова она была мыслями в кабинете Битюцкого, и это воспоминание заставило ее напрячься и даже выругать себя: не о детишках надо думать теперь! Полковник правильно сказал — губить жизнь в тридцать с небольшим глупо, надо выкрутиться, тем более что брошена ей, кажется, спасительная соломинка.

Она энергично пошла по мокрым бетонным квадратам дорожки, каблуки ее туфель цокали твердо, с каким-то даже вызовом, и под этот цокот Валентина веселела с каждой минутой; она живо представляла себе руки Битюцкого, перебиравшие то коробок спичек, то толстый синий карандаш, усмехалась. Руки эти не толкнули ее в яму, в пропасть, они играли с ней, манили… Что ж, поиграет и она.

Через два дня, ровно в пять, Долматова сидела в знакомом кабинете. Вид у нее был удрученным, растерянным. Она робко, заискивающе смотрела на Битюцкого, говорила тихо, слегка подкрашенные ее губы вздрагивали от каждого телефонного звонка или резкого движения хозяина кабинета.

— Альберт Семенович, я вела себя в прошлый раз, наверное, неправильно. Вы простите меня, ради бога! Перенервничала, почти всю ночь не опала. Вы ко мне по-человечески, я это понимаю. А в тот раз подумала, что… Ну знаете, кот с мышкой поиграет-поиграет да и… Вы извините за такое сравнение, может оно и не к месту, обидело вас, но я женщина простая, что пришло в голову, то и сказала.

— Ну-ну, — Битюцкий напряженно слушал.

— Я, конечно, понимаю, неприятности у меня могут быть большие, разбирательства всякие, допросы… А вы ко мне по-доброму отнеслись, можно сказать, и пожалели. Спасибо вам за это. И я вас поблагодарить хочу… — она замялась. — Извините, по-женски не могу, не обижайтесь. Мы ведь только познакомились. Хотя вы мужчина видный, интересный… Но лучше вот…

Валентина встала, достав из сумочки, положила в открытый ящик стола Битюцкого несколько пачек денег, вернулась на свое место. Сердце ее бешено колотилось, щеки пылали.

Битюцкий спокойно повернул одну из пачек.

— Статья сто семьдесят четвертая, Валентина Васильевна. Дача взятки должностному лицу. От трех до восьми лет. Это для вас. А для меня — сто семьдесят третья статья, получение взятки. От восьми до пятнадцати лет. Годится?

— Да какая взятка, Альберт Семенович?! Господи! Доброе дело делаете. Предупредили, уберегли… Соблазн, конечно, чего там перед вами душой кривить, вы насквозь все видите. Сапрыкин душу смутил, да и сам теперь места не находит.