Не припомню, когда в последний раз чувствовала себя такой окрылённой. Да это уникум какой-то. Мечта всех студентов – поймать такую патологию. Чего не скажешь о девушке, имеющей все, что только возможно. Пытаюсь скрыть свое внезапно приподнятое настроение, чтобы не подумала чего дурного. Больному человеку не объяснить, что я радуюсь не ее болезни. Еще никогда я не проводила столько времени с пациентом.

– Думаю, Светлане уже пора отдохнуть, – дергаюсь, когда слышу позади себя знакомый голос.

– Да ладно вам, Сергей Александрович. Я впервые вижу у вас на практике заинтересованное лицо. Пускай порадуется девочка такой пациентке, как я. Да и она мне досуг скрашивает. Она, кстати, все правильно сделала?

– Скоро узнаем.

– Ну вы же смотрели, – замечательно. Он еще и наблюдал за мной. А эта тоже хороша. Хоть бы какой-нибудь знак подала.

– Все проаускультировали, Ариэль Константиновна? – жаль. Как же жаль, что рядом нет кипятка. Но объективности ради, он, в отличие от белобрысой, пока не унижает меня ни за что перед пациентами.

– Все, что надо я услышала, – на удивление спокойно произношу я, не поднимая на него взгляд.

– Расскажите мне, что именно.

Еще никогда с таким удовольствием я не отвечала на чьи-то вопросы. Наконец поднимаю на него взгляд. Выкуси, козел.

Не знаю, чего ожидала, но точно не выражение лица с неприкрытой насмешкой. И где я накосячила?

– Далеко не все.

– Светлана, – кажется, они знакомы очень хорошо, учитывая, что она без слов понимает, что Потапов просит ее поднять футболку. – Вот здесь аускультируй. Внимательнее.

Я бы могла сделать вид, что слышу и кивнуть на его «слышишь?». Но, видимо, актриса из меня никакая, раз он понимает все без слов.

– Возьми мой, – протягивает мне свой фонендоскоп. Этот неловкий момент, когда и двинуть ему хочется, и поглубже вдохнуть запах его парфюма. Или кондиционера. Фиг разберешь. Куда бы проще было, если бы от него несло сигаретами. – Вот здесь, – обхватывает мою ладонь и направляет ее чуть выше.

То ли на моем лице все отражается, то ли он умеет читать мысли, но он более не повторяет слышу ли я.

– А теперь здесь.

Очередная точка и неприятное осознание того, что сама я это не услышала. То ли это паранойя, то ли так и есть, но у меня стойкое ощущение, что ему доставляет удовольствие тот факт, что я облажалась. Благо вслух он ничего не высказывает.

Только, когда мы выходим из палаты, он нарушает затянувшееся молчание.

– Иди обедай. После по палатам. Жалобы, давление и все в этом духе. После – заполняй дневники. Я проверю.

Кажется, он не намерен вообще обсуждать, что поступил как свинья, не подтвердив мою болезнь и дав забрать меня этой стерве.

И только, когда он возвращается в ординаторскую в шесть вечера, я без слов понимаю, что говорить он об этом инциденте все же будет.