Мы тебе пару шармуток подарим. Как вознаграждение за ожидание. Говорят, у него есть самых разных мастей.

— А такие, как шармута Господина, у Асада есть?

Рифат шумно втянул воздух и пристально посмотрел на Шамаля.

— Это ты о ком сейчас?

— О белобрысой русской, которая каждую ночь у Аднана в пещере спит. Красивая белая сучка. Когда думаю о ней, у меня яйца болеть начинают и член колом стоит.

Рывок, и голова Шамаля окунулась в песок по самые уши, сильно зажатая пальцами Рифата. Настолько сильно, что тот начал неистово молотить по песку и пытаться высвободиться. А когда его отпустили, опрокинулся на спину, кашляя и протирая глаза.

— Альшита не шармута, а будущая жена Аднана. Если бы ты назвал ее шармутой при нем, то остался бы без языка, а так всего лишь нажрался песка.

— Чокнутый, придурок! Без дырки совсем сдурел! Думаешь, никто не видит, как ты сам на белобрысую слюни роняешь! У людей глаза есть и уши. Заметит Аднан и тебе яйца оторвет. Кто-нибудь ему да скажет, как ты подглядывал за ней, пока его не было. Как тенью ходил, пока готовила она и стирала, как в чане воду менял, а сам смотрел голодными похотливыми глазами.

Рифат мгновенно вытащил кинжал и приставил к глотке Шамаля.

— Еще одно слово, и я лишу тебя и языка, и яиц.

Шамаль приподнял руки над песком, как бы сдаваясь.

— Ты чего, брат? Да я так. Пошутил я! Из-за шармуты брата по вере жизни лишишь?

— Пошутил? Еще раз пошутишь, а я нет. А это тебе на память о шутках.

И крест-накрест полоснул по щеке, и Шамаль схватился ладонью за лицо."

"— Как в зеркало смотреть будешь, вспоминай шутки свои. А она не шармута и скоро наследника родит. Скоро все ей в ноги кланяться будут.

— Только ты этого можешь и не увидеть, если продолжишь и дальше на нее так смотреть. Найдутся те, кто Аднану расскажут.

Сплюнул песок и вытер тыльной стороной ладони окровавленную щеку, схватив бинокль и вглядываясь в марево бушующей пыли.

А Рифат яростно приложился к фляге и стиснул челюсти. Да, прав был Шамаль. Не шутил он, да и не показалось ему. Случилось с ним что-то… еще когда умоляла Аднана спасти. Даже раньше. Не помнил он точно, когда. Очнулся, только осознав, что за барханом прячется и подсматривает за ней… и рука сама к штанам тянется, чтобы тесемки распустить и по члену туда-сюда водить до самой разрядки, от которой скулы сводит и перед глазами зарево вспыхивает раскаленное, такое же яркое, как и ее волосы, глядя только на ее грудь, мелькающую в вырезе джалабеи, пока она вещи солдат в чане стирает и лицо потное вытирает руками. И потом проклинать себя часами. Сдирать с себя вещи и идти на солнце, подставлять спину беспощадным лучам, чтобы волдыри ему выжгло, чтоб каждый раз дергаясь от боли, помнил, что женщину друга и Господина желать нельзя.