— Сейчас соберусь, — с готовностью ответила она, направляясь к проему, ведущему к кухонной половине и к лестнице, затем позвала:

— Джейни, иди сюда.

Через мгновение в холле появилась крохотная женщина в грубой шерстяной рубахе.

— Что угодно госпоже?

— Джейни, возьми девушку с собой, искупай, накорми и уложи пока в постель в хозяйской спальне. Позже я решу, куда ее поместить.

— Хорошо, госпожа, — ответила женщина, с любопытством разглядывая Бренну.

— А теперь, Огден, буду очень благодарна, если отведешь леди Бренну в комнату Гаррика и постережешь, пока не придет раб, чтобы ее охранять.

Для Бренны время тянулось убийственно медленно. День почти не отличался от ночи. Комната, в которой ее держали, оказалась большой и холодной, без окон, но с двумя постоянно закрытыми дверями. Гнев девушки давно перешел в неудержимое бешенство, когда на второй день ее начали привязывать к большой кровати, поскольку властная Ярмилла решила, что незачем отрывать от дела раба, чтобы охранять пленницу."

"Бренну освобождали лишь на время, когда надо было поесть, умыться или облегчиться, но каждый раз Джейни сопровождал раб, которого, правда, оставляли за дверью.

Первые два дня девушка отказывалась от еды, выбивала поднос из рук Джейни в припадке ярости, но потом все же заговорила, сыпля столь ужасными проклятиями что прислуга, бледная, пулей вылетала из комнаты, и тогда раб снова связывал Бренну. Она сопротивлялась, изрыгая изощренные ругательства, но надолго ли могло хватить сил, ведь запястья ее были связаны!

На третий день Бренна, ослабев от голода, начала есть, хотя и неохотно, и полностью игнорировала Джейни. Между завтраком и ужином проходил почти целый день.

Один раз Джейни приходила утром, перед началом заполненного различными обязанностями дня, другой — вечером, перед тем как отправиться спать. В промежутке Бренна едва не сходила с ума от безделья и злобы, чуть не рыдая от невозможности пошевелиться, встать и хоть что-то делать, а возраставшее с каждым часом чувство голода отнюдь не способствовало улучшению настроения.

Кроме того, ее мучили угрызения совести за то, что стала лишним бременем для бедняжки Джейни, которой приходилось ухаживать да ней. Девушка и без того работала с рассвета до заката, а приезд Бренны еще прибавил дел.

Но Джейни никогда не забывала шепнуть ей несколько ободряющих слов по утрам, хотя к концу дня бывала так же молчалива и измучена, как Бренна. И Бренна иногда даже испытывала нечто вроде жалости к Джейни, весьма непривычное чувство для гордячки. Джейни говорила на ее языке, но выучила и норвежский и, хотя еще полностью не овладела языком, все же знала достаточно, чтобы понимать обращенные к ней приказы и не быть избитой за неповиновение.