И если мои мысли были связаны с беспокойством за Софию и навязчивым желанием размотать клубок тайн ее и Ваниного рождения, да и в целом прошлого, то я хотя бы питал надежду на то, что у нас с ней все будет хорошо.

А вот сидящий рядом, и застывший, словно глыба льда Гриша, похоже проживал все стадии агонии. И нет, так просто он не убьёт в себе эти чувства, выйдя из машины в конце нашего короткого пути беззаботным и привычно забавным.

Сейчас он рвал в себе остатки надежды, перестраивая свое сознания с абсолютной эйфории на абсолютное отречение, а я не понимал, как могу ему помочь или хотя бы поддержать. По моему мнению он сильно поторопился, возможно сделав неправильные выводы о сложившейся ситуации.

И я бы не был бы так уверен, не знай я Олю и их с Гришей стремительно развивающиеся отношения. Тем более, я запомнил выражение лица Оли, и как в мгновение потухли ее глаза, наполняясь туманом горечи.

Но говорить об этом сейчас с Гришей было бесполезно. Я практически физически ощущал тот барьер, которым он себя окружил, закрывая свежую рану глубоко внутри.

И тронь я его прямо сейчас, вызвал бы шквал неправильных поступков друга, которыми он по инерции разрушит все, что возможно еще подлежит восстановлению."

"Доехав до его дома, молча вышли из машины, и рассчитавшись с таксистом, направились к подъезду. В квартире Гриша сразу направился в свою комнату, и вытащив из шкафа небольшой чемодан, рваными дерганными движениями стал скидывать туда без разбора свои вещи и документы.

– Я быстро, – глухо проговорил он, кивая на дверь, – Согрей чай, мы успеем перекусить.

Зная друга, сразу понял, что послать более деликатным способом он меня не мог. Молча кивнув, я вышел из комнаты и направился в кухню. Поставил чайник, и вытащив из холодильника ингредиенты, быстро настрогал бутерброды.

Стоя и глядя в окно, прокручивал в голове произошедшее, не в силах избавится от странного предчувствия. Изначально заметив реакцию Оли, сильно удивился, так как показалось, что она больше испугалась меня, чем прихода Гриши.

Внезапно меня отвлек грохот в глубине квартиры, и я рванул в комнату Гриши. Друг сидел на полу прислонившись к стене спиной, а у противоположной стены валялись осколки вазы с остатками изломанных и почти отцветших алых роз.

В руках у Гриши была женская не то майка, не то ночная рубашка, которую он перебирал пальцами, иногда жестко сжимая в кулак.

– Не понимаю… – пробормотал он, скорее себе, но для меня это стало знаком, что друг хочет или по крайней мере готов выговориться.

– Мне кажется, ты сделал поспешные выводы, – осторожна начал я, присев напротив Гриши на корточки.

– Хочешь сказать, мне показалось? – горько усмехнулся он, наматывая терзаемую шмотку на кулак и поднося к носу.