Щурюсь, сминая сигарету в кулаке, туша ее о ладонь и вообще не чувствуя боли.

Потому что это не боль. Реальная боль — она другая. Другого уровня.

Когда-то я думал, что знаю все о градациях боли.

Я ошибался. Опять.

Перед глазами плывет картинка, и, наверно, это хорошо, что я не вижу Аню во всей четкости. Спасение. Для них.

Напряжение во всем теле доходит до максимума, еще чуть-чуть, и я в камень превращусь, реально!

Неосознанно подаюсь вперед, сжимая кулаки добела…

И в этот момент слышу хриплый прокуренный голос:

— На двоих не договаривались! Доплачивай!"

"Не веря тому, что слышу сейчас, пристальней всматриваюсь в женщину, и не подумавшую прикрыться при обнаружении в комнате постороннего мужика, а наоборот, бесстыдно выставившую все свое сомнительное богатство на обзор нового зрителя. И, если я правильно понимаю, потенциального клиента.

Она невысокая, да. И худая. И сейчас видно отчетливо, что худоба ее — болезненная, неприятная. И кожа местами дряблая, особенно в районе груди и бедер. Волосы, короткие, светлые, отдают дешевой желтизной.

И лицо…

И вообще.

Как я мог ее принять за Аню? Даже в матовом непрозрачном стекле? Даже по силуэту?

Где мои глаза?

Где мои мозги?

Где моя, наконец, чуйка?

Все еще не дыша и судорожно сминая в кулаке сигарету, снова оглядываю комнату, подмечая те детали, на которые раньше не обратил внимания: куртка, да, джинсовая, но вообще не Анина, только чуть-чуть похожа. И туфли на каблуке, дешевые, пошлые, валяются у кровати.

Моя Аня не носит каблуки.

Единственный раз, когда я увидел ее в туфлях, закончился погоней, бегом по пересеченной местности и бешеным сексом. Первым нашим сексом.

И, наверно, прыгая за мной тогда ночью по кочкам русского поля, Аня от всей души благодарила меня мысленно за то, что заставил ее в тот вечер надеть каблуки…

Уже по одному только этому воспоминанию, по той головокружительной картинке, возникшей в моей голове, картинке того, как Аня, одетая в короткое платье и туфли на каблуках, медленно, чуть покачиваясь, идет в сторону моей машины, я понимаю, что отпускает.

Что сегодня я никого не убью.

А перед глазами все вертится нон-стопом картинка, как вышла она из дома, чтоб отправиться на первый наш с ней неудачный светский прием.

Лицо Ани, хмурое, напряженное, чуть испуганное.

Ноги, длинные и гладкие, глаз не оторвать.

Верх платья, мягкий, на тесемках.

И всем присутствующим в тот момент во дворе мужикам было явственно видно, что белья у нее под платьем нет… А я готов был тогда убивать. Моих друзей убивать только за то, что они пялились на нее. Не скрывая того, что хотят. Хотят то, что принадлежит мне. И давно. Пусть она еще не в курсе, но… Она уже тогда была моя.

Она до сих пор моя.