Более ушлый продавец и это продал бы, но мне совесть не позволяла, я знал, как тяжело сейчас заработать.

Вот еще четыре тысячи. Триста рублей и — затишье. Бабушка обернулась и вопросительно кивнула — сколько, мол. Я написал на бумажке: 52700, и она вытаращилась неверяще, открыла рот, и ее усталость как рукой сняло. Больше месячной зарплаты, и еще есть товар!

Сколько же получится в итоге? Если бы мама не болела, хватило бы нам на новую обувь и Боре на плавки, а то он в обычных трусах в море купается.

Подстегивающая к действию тревога за маму отступила, теперь я был уверен, что, когда придет черед операции, мы соберем нужную сумму. И весь тот ад, что был в поезде, казался малой платой за результат. Я, конечно, подозревал, что схема рабочая, но рассказанное Виталей делил на два. Но, как показала практика, он не врал.

Спасибо тебе, Виталя! Мы с тобой, наверное, встретимся на этом рынке, но благодарить я тебя не буду, все равно ведь ты не поймешь за что. Информация о денежной реформе тебе бесполезна, ты ведь из Украины, у вас там уже, наверное, другая валюта.

Мы с бабушкой снова поменялись местами, я отдал ей на хранение часть денег, оставив себе мелочь на сдачу. Пока она их прятала в потайную сумочку, продал килограмм черешен и спросил у Татьяны:

— Скажите, а до которого часа работает рынок?

— Официально до шести, — ответила она. — Но тут до темноты всегда кто-то есть. Торгуют на свой страх и риск, потому что охрана уходит, и могут ограбить.

— А кто рынок держит? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю. Говорят — директор гастронома. Но, может, и не он.

— И где охрана? Что-то не видел никого.

— В вагончике чуть дальше. Никто не безобразничает, чего им приходить? А менты нас не трогают.

Подошла печальная женщина с траурной лентой на голове, вздыхая, остановилась в сторонке, с завистью глядя, как две молодые подружки покупают черешню. Постояла-постояла и подошла, виновато спросила:

— Извините, а у вас нет случайно бракованного товара подешевле?

— Абрикосы или черешни? — спросил я.

— Абрикосы, — потупилась она. — И черешни. И почем?

Я выставил треснутую и чуть примятую черешню — ту, что имела более-менее товарный вид, а не приготовленную на выброс.

— По триста. Возьмете? Она хорошая, но набрала воды, и вот…

Женщина радостно закивала, пошарила по карманам, выгребла пригоршню мелочи и отдала бумажные полтинники. Я взвесил килограмм и сверху положил придавленные и деформированные абрикосы, три штуки, даром. Видно, что это не попрошайка. Пусть порадуется.

Я обратился к бабушке:

— Постоишь полчаса? Сбегаю посмотрю, что где продается. Наташке с Борей что-нибудь привезу.