Лестницы уже приставлены, и по ним карабкаются воины, подняв левой рукой щит над головой и зажав в правой короткий меч. Наверху слышатся истошные крики и звуки ударов, будто колют дрова. Лестница довольно хлипкая, трещит и покачивается. Переступаю со ступеньки на ступеньку быстро, стараясь не задерживаться, потому что боюсь, что какая-нибудь сломается. Протискиваюсь боком между широкими зубцами и вижу, как на сторожевом ходе два киммерикца с короткими копьями наседают на херсонесца, рядом с которым под стеной сидит соратник, прикрывающий правой ладонью рану в животе. У раненого отстраненный взгляд, точно находится уже не здесь. Наверное, надеется, что его добьют и избавят от продолжительных мучений."

"Я успеваю отбить копье, которым чуть не угодили в правое бедро сражавшегося херсонесца, после чего колющим ударом поражаю врага в шею чуть выше кадыка. Тут же наношу рубящий еще одному, только что подбежавшему. Это юноша лет пятнадцати, облаченный в старый кожаный доспех не по росту, видимо, доставшийся по наследству. Мой клинок легко рассекает старую, потертую и потрескавшуюся кожу, перебивает ключицу и другие кости. Юноша роняет короткий меч и смотрит на меня удивленно. В горячке не чувствует боль, хотя понимает, что ранен. Скорее всего, никак не может поверить, что сейчас умрет. Он ведь, как и все молодые и неопытные, был уверен, что никогда не погибнет. Поскольку юноша вреда нанести не может, я отталкиваю его щитом и вступаю в бой с тремя воинами постарше, как догадываюсь, городскими стражниками. Эти опытны и знают, что в бою умереть запросто, не один раз видели чужую смерть. Ширина сторожевого хода позволяет стоять плечом к плечу только двоим, поэтому третий орудует копьем от головы, просовывая его между впередистоящими. Слева от меня появляется херсонесский воин, поэтому, закрывшись щитом, сближаюсь с правым врагом и короткими колющими ударами дважды раню его в правую руку, в которой скифский акинак. Киммерикец роняет оружие, которое падает со звоном, и закрывается щитом. В это время вражеское копье с силой врезается в мой шлем, с неприятным визгом соскальзывает и уходит влево. Я отталкиваю его правой рукой дальше влево, после чего вклиниваюсь между киммерикцами и колю в рыжебородое лицо копейщика, который никак не повернет в нужную сторону свое оружие. Все-таки для ближнего боя даже моя сабля иногда кажется длинноватой, не говоря уже о двухметровом копье. Слева от меня падает, уронив мне на ногу щит, третий враг. Щит падает кромкой на пальцы. Толстая кожа сапога спасает их от перелома, но не от боли. Я матерюсь громко. Мне кажется, до сих пор не забыл русский язык только потому, что в таких случаях другие не подходят.

Всё, дальше путь свободен. Я оглядываюсь.