Таксист этот, Витей его звали, позвал их тоже за стол, накатили еще… И тут у капитана Короедова, что называется, транзисторы сгорели. Дальше помнит смутно.

Такое вот: темно кругом, и лицо перед ним, белое и круглое, как луна. Китаец. Или, там, кореец. Якут. Не важно. Кивает и смотрит на него, вроде как гипнотизирует. А глаза нарисованные, не моргают. И кожа блестит, как… Ну, ненормально как-то блестит, словно фарфоровая чашка. Откуда морда взялась, непонятно. Приснул наверное, Короедов в какой-то момент. Точно, приснул. Потому что не бывает так, чтобы темнота и одна только голова покачивается среди этой темноты, как елочная игрушка на ветке…

— Кто ты? — спросил Короедов.

А в ответ дружный регот. Он глазами моргнул и увидел сразу, что сидит за столом в Мамырях, люстра над столом горит, а все на него смотрят, вся эта гоп-компания. И человек прямо напротив него — обычная русская морда с отвисшей мокрой губой.

— Митя Хваленый меня звать, — говорит морда, ухмыляясь. — Играем?

А чего спрашивать-то? Вон, игра уже идет вовсю, они с Вовкой Дергуном сидят в паре, и карты летят через стол. Только что это за игра, Короедов понять никак не может, смотрит перед собой, как дурачок, а в голове камни ворочаются, стукаются друг о дружку.

Еще помнит: карты жирные, засаленные в руках, будто селедку с них ели. Ему бы бросить их, уйти отсюда подобру-поздорову, тем более что этот Митя Хваленый с мокрой губой очень ему не нравится. Но ноги никуда не идут, зад врос в лавку, руки сами собой хватают засаленные карты, разворачивают веером, впечатывают с оттяжкой в стол, а изо рта вылетают какие-то слова…

Помнит, жарко было, а Вовка Дергун еще навис над ним, шепчет, что-то советует, подсказывает. Он кричит, чтобы Вовка шел к такой-то матери. Тот исчезает, а потом опять висит над ним.

— Хватит тебе, дурак, хватит уже…

— Чего хватит? — кричит, кривляется непослушный короедовский рот. Он только-только раззуделся! Чего тогда приехали сюда, спрашивается? — Еще давай! Еще!

А ему суют карту. Открывает: там туз червовый. И все опять смеются. Сгорел, говорят, фофан. А Дергун орет:

— Ты чего, спятил?! У тебя пятнадцать очей было! Куда брал? Зачем брал?"

"Хотел бы он тоже знать зачем. Но в голове камни тяжелые ворочаются, бултыхаются в густом мутном сиропе. А перед глазами Хваленый этот, с мокрой губой, улыбается во весь рот, смотрит загадочно, с подтекстом…

Как вернулись в Сосенки, забыл начисто. Утром Дергун яичницу с салом наболтал, сели, опохмелились. А потом, пока остальные мужики брились и манатки собирали, он отвел Короедова в сторону и говорит:

— Ты помнишь, как десять тысяч ночью проиграл?

У того внутри оборвалось что-то.

— Чего-о? Какие десять тысяч?!

— Вот тебе и «чего». Там Митя Хваленый был, из блатных. Такие, как он, долги не прощают.