Ему было под восемьдесят, сердце не то что пошаливало, а буянило вовсю, порой и ноги подводили, и руки тряслись. Жил он один, в уютной комнатке огромной коммунальной квартиры, которые еще сохранились в центре Москвы. У Голубовича были заботливые дети, почтительные зятья и невестки, любящие внуки, но старик ни в какую не соглашался жить с ними, несмотря на их настойчивые просьбы. Оно и понятно, жили дети со своими семьями далеко от центра, часто навещать отца у них времени не было, а редко — стыдно было, да и душа за него болела, они и в самом деле любили его.

Характер у Степана Игнатьевича был вполне уживчивый, и если бы он переселился к сыну или к дочкам, все бы облегченно вздохнули. Но он был неумолим.

— Я к вашим порядкам не привыкну, — говорил он, — а вы мне мешать будете.

В чем дети и внуки будут ему мешать, никто не знал, а сам Голубович никогда не объяснял.

По дороге к дому Голубовича Виктор Алексеевич купил в коммерческой палатке несколько шоколадок «Марс» и «Сникерс». Он знал, чем угодить ворчливому старику, который, сохранив цепкую память и ясность ума, в своих гастрономических пристрастиях, как говорится, впадал в детство.

Неторопливо шагая по раскаленным июньской жарой улицам, Колобок-Гордеев мысленно благодарил судьбу за то, что есть такой вот Степан Игнатьевич, который не просто много чего знает всякого разного, но и подскажет, где и как можно раздобыть сведения, которых нет у него самого. Когда Гордеев обратился к нему с вопросом о Ковалеве и Виноградове, старик сказал:

— А помнишь, Витюшка, я когда-то просил тебя помочь одному человеку с пропиской? Я-то уже на пенсии тогда был, а человек только-только из зоны вернулся.

Ты помог, за что я тебе благодарен. Но человек этот тебе, конечно, благодарен еще больше. Ты уж прости, не стал я от него скрывать, кто именно ему ту прописку пробил. А память у него длинная, он добро ценить умеет. Так вот, работает он сейчас в пивнухе, где водители служебных машин частенько околачиваются. Он там кружки собирает и моет, одним словом, для посетителей — вроде мебели. Я думаю, он много чего интересного там слышит. Водитель — он ведь для своего шефа тоже навроде мебели, при нем не больно-то стесняются и настроение показывать, и разговоры разговаривать. Сходи к нему, скажи, что ты — Гордеев, от меня привет передай. Сходи, не поленись. Толк будет.

Толк действительно был. Но сегодня Виктор Алексеевич шел к Голубовичу с вопросом деликатным, тонким и зыбким, как блики на воде. Но если ответа на этот вопрос у Степана Игнатьевича он не получит, думал Гордеев, то он не получит его нигде. Голубович был поистине кладезем информации, но источники, из которых он ее черпал, были весьма специфическими.