Он счастливо увернулся от чашки, запущенной в его голову ручкой обожаемой жены. И был рад, что легко отделался. Ни свет ни заря к ним прибежала мать Зефирчика и в подробностях расписала, как погибла последняя надежда его женить. В обнимку с сестрой она рыдала и взывала к отмщению. Что мог тут сделать начальник полиции? Разве просить пристава выдрать племянника ремнем. У самого рука на ребенка не поднимается. А вот с Ванзаровым обещал разобраться по всей строгости. Обещал, чтобы утешить женщин. На самом деле никаких методов против Ванзарова у него не имелось. Ну не будешь писать в министерство жалобу, что чиновник Ванзаров не смог женить племянника?

Утешения не слишком помогли.

Даже вызвали полет чашки. Вдобавок Михаилу Аркадьевичу не советовали являться домой, пока Зефирчик останется холостым. То есть явиться может, но на порог его не пустят. Несмотря на то что статский советник…

В таком приподнятом настроении Эфенбах прибыл на службу. У кабинета ждал Пушкин. Михаил Аркадьевич оценил украшение под глазом.

– Это кто же тебя эдаким орденом угостил, раздражайший мой? – спросил он, втайне надеясь, что его сотруднику тоже не повезло с женщинами.

– Сходил в баню, – последовал краткий ответ. – Господин статский советник, прошу срочный доклад.

За исключением синяка, Пушкин казался добрым, свежим и собранным. Только костюм малость помят.

– Ну, раз терпежа нет, – сказал Эфенбах, жестом приглашая к себе.

Начало доклада он прослушал, думая, куда деваться после службы. Но как только Пушкин рассказал о сожженной конторской книге с закладкой в виде аптечного пузырька, оживился, выразил интерес и попросил повторить. И уже внимал со всем вниманием, так сказать… Когда же Пушкин сообщил выводы, которые указывали на преступника, Михаил Аркадьевич был не слишком доволен.

– Ты рот за зубами держи, – сказал он. – Понимать надо, какая фамилия… Сто лет Москвой торгуют. От самого генерал-губернатора похвалу схлопотали. А ты – такое. На кого это видано?

– Михаил Аркадьевич, если не приять срочные меры, произойдет еще одно убийство.

– Это кого же хлопнут?

Пушкин назвал ближайшую жертву. Чем окончательно расстроил.

– Ну какая же мерзкая распакостность, – сказал Эфенбах, подперев щеку кулаком.

 – И откуда они только выбираются? А ведь твоя краса-девица, птичка наша златокрылая, Агатушка, предупреждала, а я подумал: бабьи бредни…

– Сегодня ночью ее пытались убить, – сказал Пушкин так, будто речь шла о самом обычном происшествии.

Брови Михаила Аркадьевича поползли вверх.

– Что? В порошок затру! Кто сумел?

– Мадемуазель Керн ударили по затылку, потом подвесили на веревке так, чтобы любое движение было последним…

– Негодяи! – Кулак начальника сыска сжался так, что любой бы испугался.