– Что же прочесть? – спросил он, стараясь не замечать, с каким умилением приглядываются к нему родители барышни: еще бы, заполучить такое счастье в семью…

– Что-нибудь романтическое! Страсть как люблю итальянские манеры…

Поперхнувшись, Зефирчик сказал, что прочтет один из сонетов Петрарки. Который великий гуманист Средневековья строчил, когда его возлюбленная померла, так и не выйдя за него замуж. Что говорит о многом…

Зефирчик начал в манере жуткого провинциального актера:

S’amor non è, che dunque è quel ch’io sento?Ma s’egli è amor, perdio, che cosa et quale?Se bona, onde l’effecto aspro mortale?Se ria, onde sí dolce ogni tormento?[25]Произношение у него было отменное, но как чтец – откровенно ужасен.

Однако семейство внимало ему затаив дыхание. Под конец куплета Зефирчик воодушевился, вскочил и принялся размахивать руками… Тут бы Ванзарову насторожиться. Но его отвлек кусок копченой осетрины.

– S’a mia voglia ardo, onde ’l pianto e lamento?[26] – продекламировал Зефирчик."

"Войдя в раж, забыв, где и зачем находится, он схватил край скатерти и дернул в романтическом порыве. Рывок был столь успешен, что посыпались тарелки, блюда, супница, соусники, бутылки, графины, масленка и все прочее, что опрокинулось на господина Берензона и супругу.

И на Анастасию, как же без нее.

Разрушения были трагическими. Погиб костюм банкира и туалеты дам. А вместе с ними последние надежды Ванзарова. Он не мог даже ругаться, принял случившееся, как древний герой принимал рок. Только подумал: каким же счастливчиком был последний из спартанцев, погибший в Фермапильском ущелье? О быстрой и героической смерти Ванзаров мечтать не мог. Его ждало нечто ужасное…

– Невесты в запасе еще имеются? – спросил Ванзаров друга, стоя на улице.

– Кончились! – беззаботно ответил Зефирчик. – Ничего, Пухля, как-нибудь обойдется.

В чем Ванзаров категорически сомневался.

* * *В тот год Центральные были еще самыми роскошными банями Москвы. Подлинный дворец банных удовольствий. Они размещались в знаменитом доме наследников Хлудова в Театральном проезде у Малого театра, разделенные на два отдельно стоящих корпуса: для чистых господ и простонародья. Простой народ мылся за пятачок, дамы, учащиеся и военные в форме – за тридцать копеек, господам удовольствие обходилось в полтинник[27].

Для соблюдения приличий женские и мужские отделения имели раздельные выходы, каждый со своим швейцаром. Бани работали все дни, кроме праздников, до двенадцати ночи.

Москвичи, посещавшие бани не реже раза в неделю, привыкли и не замечали того, что приводило в трепет провинциала, впервые оказавшегося тут. Может быть, в столице имелось нечто более фантастическое, но в прочих городах империи бани и близко не могли соперничать с великолепием Центральных.