— Испытание Неба и Земли — для чего оно.

Чин’Аме, поворачиваясь к Моргану, прошептал:

— Чтобы одолеть последнего врага, юный Морган. Чтобы победить Время и войти в число Бессмертных.

— То есть — кто-то в Даанатане проходит испытание Неба и Земли и пытается стать Бессмертным?

— Нет, — отрезал Чин’Аме. — Исключено. Это испытание проходит сквозь пять стадий. Суд Изначальнорожденным лишь последняя из них. И, будь уверен, юный Морган, даже первая из стадий — Меч Небесного Огня, уничтожила бы весь Даанатан и всех в нем проживающих, включая тебя и твоих, так называемых, Великих Героев. Нет ни единого шанса, что город уцелел бы даже после первого удара.

— Первого… а сколько их всего?

— По-разному, — пожал плечами Дракон. — чем сильнее адепт, тем сложнее его испытание Неба и Земли. Слабейшие должны пережить девять. Сильнейшие… здесь я могу руководствоваться лишь легендами.

Девять ударов… Морган тяжело дышал. Пот катился по его лбу.

Давно он уже такого не испытывал.

— И именно поэтому, юный Морган, происходящее меня завораживает, — Чин’Аме вновь повернулся лицом к буре. — Что-то привело сюда волю старца-Борея лишь потому, что тот сам изъявил свое желание. Видит Высокое Небо — даже легенды не знают прецедента, когда Изначальнорожденный приходит к простому смертному!

Глава 932

Глава 932

Меч Хаджар сверкал с немыслимой скоростью он превращался в поток мрака, который рассекал один за другим жгуты стонущего под атаками жука. Тот отвечал потоками стального света. У Хаджара не было ни времени, ни сил, ни желания, чтобы отражать их или защищаться.

Он просто пропускал их сквозь себя. Терпел ту боль, которую они приносили, и смеялся над ранами, которые они причиняли его и без того исчезающей, трескающейся душе."

"Он бился с яростью десяти воинов и силой сотни. Хаджар был неудержимым вихрем, который десятками ударов обрушивал меч на ненавистный символ рабства его собственной души.

Волны стального света отбрасывали его. Разрывали на части, в ошметки крови и плоти превращали его тело, но рыча, скрепив сердце крепкой волей, Хаджар в прямом смысле слова собирал себя заново по частям и вновь бросался в бой.

— Восемьсот тридцать два! — закричал он и вновь обернулся вихрем крови и дикого, полного битвы, нечеловеческого рева. — Восемьсот двадцать один!

Хаджар продолжал агонию схватки. Он уже не знал, сколько души осталось в его теле, не знал, сколько раз он исчезал в потоках стального света и сколько раз возвращался обратно.

Он лишь продолжал битву. На грани сумасшествия, на грани реальности, на грани мира души и мира духов. Его битва была бесконечным сражением мечника против самой сути, против олицетворения пути меча.

То было абсурдно, до отвращения неправильно, в чем-то даже богохульно, но Хаджару было плевать.