Оставалось только дождаться, когда подкатит королевич Елисей…

– Меня! Меня к телу допустить-тя! Я его так расцелую! Я его… всего… в честь такой-то радост… вселенской скорби! Да, пустить-тя же, волки по-зор-ныя-а-а…"

"Нет!!! Чуть не взвыл я, прекрасно понимая, кто ко мне щемится. Всё-всё, хватит сказок, гоните некрофила, а меня закапывайте побыстрее, пока ещё кто-нибудь не привязался…

Словно бы вняв моим немым мольбам, гроб со мной подняли и куда-то потащили. Дохнуло свежим ночным ветерком, значит, за ворота уже вынесли. Судя по волне вздохов, стонов и молитв, народу на улице собралось немало. Да и кто бы удержался, когда тут такое…

– А-а-а-а-а!!!

– Уймите дуру, православные…

– А-а-а-а-а!!!

– Пущай орёт, у всех горе…

– А-а-а-а-а!!!

– Хоть энто мысль, не лишённая приятности. Придушите её слегка, кто там поблизости…

– А-а-а-уп…

– Слава тебе господи, спасибо всем добрым людям… Какого человека потеряли, а? Я не про бабу, разумеется…

– Ой вей! За шо такие беды на голову бедного еврея? Шо я скажу жене и детям, когда они спросят, таки где есть наш участковый? Где человек, который защищал всех без разбору и был мудрее Моисея, хоть и не так красив, но об мёртвых тока хорошо, а никак иначе, чтоб я тоже сдох, если вру, а кто я такой, шоб врать людям в святой день похорон Никиты Ивановича?! Таки мой старший мальчик уже просит отдать его учиться не на скрипку, а на милиционера!

– Вас ист дас? О майн гот, о майн гот… Доннер майне русиш… О чём это я? Ах да, друзья мои, майн камерад либен… Какой человек ушёл?! Ком цурюк… Сколько прекрасных фройляйн сегодня льют слёзы по Лоэнгрину в милицейской фуражке?! Я-я…

– Слушай, вот как сказал, а? Ить немчура проклятая, а как красиво сказал… Аж в морду дать хочется!

– Храни аллах участкового, да? Зачем такой большой начальник весь умер, да? Чтоб шайтан на том свете с ним встретился, а милиционер его арестовал, да? Почему нет? Аллах везде акбар!

– Ой, люди, шо робится?! Ой, як мени жити? Ой, як мени спевати? Несе Галя воду, коромысло гнеться. А за ней Никитка, як барвинок, вьеться… Ой, у мени аж слёзы таки, шо трохи сопли… Ой, лышеньки, бейте мени, люди добри!

– У нас в гарах гаварят, кагда такой мужчина уходыт в небо, на земле становится пуста. Пуста, пока дэтский крык нэ скажет: ищё одын милицианэр родился, да!

Наверное, было что-то ещё. Да более того, я уверен, что пёстрый лукошкинский люд высказывался долго, ярко, певуче, не скрывая своих чувств что в ту, что в другую сторону.

Я имею в виду, что не всем моя «смерть» была в радость. Далеко не всем! Да чёрт подери, с чего это я вообще кокетничаю, когда такое количество народа рыдало и рвало на груди рубашки, так что только ткань на всю улицу трещала! Наверное, я впервые почувствовал себя очень важным и нужным для этого города.