Они не умерли — они просто ушли вперёд, держат нам трассу на небесах.

Толпа на секунду стихла, потом взорвалась ещё более громким ревом, кружки стукались, пиво лилось через край.

— Ну, и чтоб не скатиться в слюни — давайте за нас, живых! За железо, за баб, за рок-н-ролл и за наши е**нутые головы! — рявкнул Ворон, вскидывая кружку. — А теперь, братва… погнали кутить так, чтоб весь город понял — у «Анархистов» сегодня юбилей, и дорога сегодня только наша!

Музыканты вдарили вступительный аккорд, толпа подпрыгнула, и зал загудел, будто сам мотор в три сотни лошадей завёлся прямо под потолком. Кружки снова взмыли вверх, поднялся гул, звон стекла. Кто-то даже лез на стол, размахивая жилеткой. Ворон удовлетворённо хмыкнул, сжал микрофон и рявкнул музыкантам:

— Жгите, ребята!

И пошёл панк-рок — забойный, дёрганый, про дороги, про бензин и про то, что «жизнь — это трасса, а мент — это яма». Толпа тут же подхватила примитивные слова куплета, завыл мотор пьяного хора, кто-то свистел.

А Ворон, довольный, спрыгнул со сцены, и сразу схватил свою тёлку. Под общий свист и улюлюканье они выдали такой страстный шоу-поцелуй, что ползала заорало: «Во-о-о!»

Баба повисла на нём, выгнулась дугой, будто танцовщица на шесте, и закрутила бёдрами. В тугих джинсах её задница работала, как прожектор — от неё глаз не мог отвести ни один мужик в баре. Пьяные взгляды липли к её фигуре, словно к магниту.

Блондинка. Пышные локоны отливали золотом в свете прожекторов. Грудь — высокая, налитая, туго обтянутая майкой с глубоким вырезом. Но лицо… лицо оказалось не из простых. Не кукольная дурочка, не пустая картинка. Умные глаза, прищуренные хищно, с усмешкой — эта женщина знает себе цену и знает, как вывести мужика из себя одним взглядом.

И она вывела — повела бёдрами, играя ножками, и вся мужская половина бара забыла даже о музыке. Каждый второй уже мысленно видел себя на месте Ворона.

* * *"

"Все веселились — орали, прыгали, кружки звенели, как боевые колокола, — а мы с Ольгой сидели так же, как и сели. Не дёрнулись. Потягивали пивко, закусывали луковыми кольцами да нарезкой из красной рыбы. Словно были чужими на этом празднике жизни. Но, честно сказать, нам это и нравилось. Сидишь в углу, наблюдаешь, и кажется, будто кино смотришь, только звук врублен на полную катушку и пол дрожит.

Однако не всем нравилось, что мы так мирно себе сидим. Оля-то — баба видная, с первого взгляда ясно, что не из простых. В такой обстановке её вид был — как исходящий дымком стейк на гриле среди голодающих. А тут женского народа — раз, два и обчёлся. Вот и тянуло подвыпивших неандертальцев к приключениям. Уже двоих я от стола отогнал. Один с кружкой в руке подошёл, заплетающимся языком приглашая на танец, второй вообще пытался схватить за руку и утянуть.