Важно прохаживался между лавок жандармский унтер. Краем глаза он немедленно профессионально срисовал Бахтина и, гремя шпорами, устремился к нему.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие. – Унтер лихо рванул руку к козырьку. – Здравствуй, братец. – Случилось чего?

– Нет, я к Петру Ивановичу. На месте он? Лицо унтера расплылось в приятной улыбке. – Так точно, на месте. У него строго. – Тихо все?

Бахтин спросил это для порядка, для поддержания служебных отношений. – Пока Бог миловал, ваше высокоблагородие. – Ну, служи.

Бахтин подошел к дверям ресторана. Швейцар услужливо распахнул застекленные створки.

– Здравия желаю, – произнес с интимной таинственностью, принимая пальто так аккуратно, словно это была горностаевая императорская мантия.

В зале было накурено и шумно. Одинокие штатские пиджаки тонули в море френчей хаки.

В центре зала, составив несколько столов, гуляли прапорщики. Свежее золото их погон победно сияло в свете люстр.

На них снисходительно поглядывало фронтовое офицерство в потертых кителях с полевыми погонами.

Скоро вытрется золото на погонах этих веселых мальчиков, а кто-то так и умрет в этой новенькой форме.

А сегодня они пьют портвейн и кахетинское, чувствуют себя героями и жаждут побед, очередных звездочек на погоны, золотого оружия и орденов.

Из служебного помещения выглянул Петр Иванович, управляющий рестораном. Бахтин помнил его еще юрким официантом, услужливым и жуликоватым. Нынче Петр Иванович раздобрел, полысел, упругий животик распирал темный сюртук. Он стремительно пересек зал, подлетел к Бахтину. – Рад видеть, Александр Петрович. Посидите? – Посижу.

– Вон тогда столик у окна, я вас сам обслужу. Закусить, понятно.

– Сделаю, чай нынче шустовский, весьма приятный. Подполковник Орлов пробовали, остались довольны. – Спасибо.

Бахтин сел у окна, закурил, оглядел зал. И ему внезапно стало стыдно, что сидит он, человек, учившийся в Александровском военном училище, в цивильном пиджаке, вместо того чтобы командовать батальоном на фронте. Петр Иванович сноровисто расставлял на столе тарелки, налил из заварочного чайника в стакан с подстаканником коньяк.

По военному времени продажа крепких напитков была строжайше запрещена, но их все равно давали к столу, только в чайниках, а для больших компаний в самоварах.

– Третьего дня московские Иваны гуляли, – тихо сказал Петр Иванович. – Сабан и Метелица, третьего не знаю. – Широко гуляли? – Нет. Скромно. Видно, с деньгами туго. – Спасибо, Петр Иванович.

– Я вам вчера вечером домой послал шустовского пяток бутылок, да закусочек всяких. Федор отвез. Бахтин полез за бумажником.

– И думать не могите, Александр Петрович, вы денег не берете, а за сына я вам по гроб жизни благодарен.