— На это «Сердце», будь оно неладно. — Он вкратце разъяснил задачу сгрудившемуся вокруг него расчету. Все притихли, дожидаясь от него еще чего-то, что могло бы прояснить обстановку до конца. — Готовить орудие, боекомплект, сухой паек.

— Орудие всегда наготове, — сказал Глазков. — Только зачем его отцеплять?

— Прокатиться надо на машине, приглядеться, где лучше на высоту залезть. Я скоро. И сразу пойдем. Корякин следом за нами.

— Опять мы, — хмыкнул Егор Котов, заряжающий. — Чуть что — опять наше орудие затыкай глотку фрицам. Ведь только что из боя вчера. И какого боя... Толком еще и не отошли, не оклемались.

Промокли насквозь к чертовой матери. На себя-то взгляни.

«Старослужащие», те, которые уцелели из прежнего расчета, а их только двое и осталось — Глазков да Котов, говорили с Кузнецовым на «ты», и это не было какой-то фамильярностью. Просто они, все трое, вынесли такое обращение из прежних боев, как бы молча условившись о той незримой, порой товарищеской близости, какая рождается в общем трудном и опасном деле. Когда граница между жизнью и смертью размыта настолько, что практически не существует. Когда жизнь зависит не только от случая, удачливости, но и от умения твоего и твоих товарищей по оружию.

Именно это давало им право на такое обращение, оно сближало их, но не мешало Кузнецову оставаться командиром, а Глазкову и Котову — его подчиненными.

— Да, понимаю, Егор, — скупо ответил Кузнецов, снимая танковый шлем с головы и отряхивая его от дождя. — Тяжело, конечно, да и промокли насквозь. А ты понимаешь, почему именно нас посылают? Вникни. Потому что доверяют, надеются на наш расчет. Так комбат и сказал. А там, на высоте, Буров ждет со своим батальоном.

И именно нас просит он помочь. Вот Глазков знает Бурова: тот зря просить не станет.

— Знаю, — подтвердил Глазков, — не станет.

Почти те же слова, что и Егор Котов, чуть было не сказал Кузнецов в разговоре с Кузьменко: мол, чуть что, в любую брешь мое орудие посылают. Но вот не сказал, удержался, слава богу, и теперь покойно на душе от этих невысказанных слов. А было бы гадко.

Мотор уже работал, орудие отцепили, и Кузнецов, сидя в кабине, наскоро дохлебывая суп, сказал Глазкову:

— За меня остаешься. Я скоро. Передай Корякину, пусть подтягивает свое орудие к нашему.

Радиста обещали дать, проследи. — Сунул ему опорожненный котелок, хлопнул дверцей. — Давай, Головин, трогай. К высоте держи.

«Студебеккер» зарычал, ходко взялся с места, сразу же свернул с дороги, меся мощными скатами лысую прошлогоднюю траву, укрытую жиденькой снежной кашицей. «Дворники» ловко слизнули пот с лобового стекла, и Кузнецов, приглядываясь к высоте, сказал шоферу:

— Вдоль подножья проедем с этой стороны и назад. И ты приглядывайся, выбирай, где поположе будет забраться наверх, выбирай.