Он должен как-то пользоваться приобретенной свободой и вот теперь… пользуется ею в ресторане «Трюфель», где веселье началось с того, что его облил презрением метрдотель.

Алекс все про себя знал. Хуже того, Маня Поливанова, помахавшая ему рукой на прощание, тоже знала.

Он вытащил телефон и посмотрел в окошечко.

Нет, не звонила.

…Она больше не станет тебе звонить, ты же все понял в ту самую секунду, когда освободился!

Она добрая, славная и преданная, ты знаешь ее лучше всех!"

"Она всегда готова была мчаться по твоему первому зову, слушать твои бредни, и ругать тебя за них, и хвалить за высокоумные мысли, и спать с тобой, и просыпаться с тобой.

От одиночества и растерянности она не может больше написать ни слова, конечно, она растерялась, когда ты начал свои игры, еще бы!.. Ты оставил Маню одну с ее страхами, с ужасом перед телефоном, который больше почему-то не звонит, и отчаянием перед листом бумаги, на котором почему-то больше не получается ничего написать – катастрофа.

Зато ты, будучи благородным человеком, снизошел до помощи в каком-то дурацком детективном деле, которым она от горя занимает себя нынче, как будто именно в этой твоей помощи она нуждается.

А сегодня ты сказал ей – перебор.

– Алекс! Привет, я здесь!..

Фия издалека махала ему рукой, и, увидев этот жест, он отшатнулся, словно она собиралась подбежать и ударить его. Отшатнулся так, что почти налетел на метрдотеля. Тот посторонился.

Этот бледный и длинноволосый в нечищеных ботинках был откуда-то ему знаком, как и большинство присутствующих. Их всех то и дело показывали по телевизору или печатали в газетах. Этот появился в первый раз, должно быть, его только недавно стали печатать и показывать.

У метрдотеля этот тип не вызывал ни малейшего уважения, – ботинки вон какие!.. – а он привык к «приличным».

Привык настолько, что соседи по лестничной площадке в многоэтажке на улице Тухачевского с некоторых пор вызывали у него презрительную усмешку. Эти самые соседи, мусорившие во дворе, курившие на лестнице, бросавшие бычки в угол лифта, шумевшие под окнами, когда не на жизнь, а на смерть бились за свободное место для машины, были самыми обыкновенными плебеями. А здесь, в ресторане «Трюфель», за тонированными пуленепробиваемыми стеклами собирались одни патриции!.

.

Про плебеев и патрициев ему прочитал сынишка из учебника по истории.

Впрочем, патрициев метрдотель тоже презирал, и жилось ему нелегко.

– А вы опаздываете, как говорится! – Фия подставила Алексу руку, чтоб поцеловал. Он принял руку, но целовать не стал.

Он целовал руку только Анне Иосифовне, и еще Мане Поливановой целовал – в постели, ладошку.

Фия смотрела на него и улыбалась нежно.

– А вы сегодня какой-то не такой.

Он кивнул. Разговаривать у него не было сил.

Вот прекрасное свидание.