Конечно, это ведь самое легкое! Ты не можешь на нее смотреть, тебя выворачивает наизнанку, когда ты просто представляешь, как эти двое били ее по голове, плевали в лицо и наступали ботинками на пальцы – на ее пальцы, которые ты так хорошо знаешь, длинные, нервные, без всякого маникюра. А уж представить ты себе можешь все, что угодно – ты же как-никак писатель! Тебя тошнит от одной мысли, что она осталась одна, без всякой надежды на спасение. Ты начинаешь шумно и коротко дышать, когда думаешь, как она боялась! Боялась, но все-таки придумала, как спастись, а ты все это время размышлял о свободе, варил кофе, скучным голосом назначал встречу Дэну, вспоминал давешний ресторан! Если бы тебе не втемяшилось в голову срочно позвонить ей и объяснить – опять что-то про свою свободу! – она бы так и сидела на кухне с уродами, которые издевались над ней, смеялись над ней и разворотили всю ее домашнюю, очень личную жизнь, даже в компьютер залезли, скоты!..

…Ты не можешь на нее смотреть, потому что соскучился по ней, как щенок, по ее телу, запаху, коже. По тайным местечкам, известным только тебе одному. И тебе стыдно за себя – ты должен жалеть ее, а ты ее хочешь!..

…Конечно, сейчас уйти – самое простое. Ты всегда так и делал: выходил, закрывал за собой дверь, и то, что оставалось у тебя за спиной, переставало существовать. Потом ты долго мусолил чувство вины, если хотелось мусолить, или переживал обиду, если хотелось переживать. В любом случае сразу за дверью для тебя начиналась свобода, а уж с чувством ли вины, нет ли – какая разница.

Так что вперед. Давай. В любом, свободно выбранном направлении, как безмозглая бабочка-капустница.

– А куда Поливанову дели? – громко спросили за дверью. – А?! Нет, я вас спрашиваю, где Поливанова?!

Алекс взялся за ручку.

Сейчас он выйдет и… и объяснит всем, где Поливанова.

И оглянулся.

Маня стояла в дверях ванной, держа полотенце здоровой рукой, и щурилась по сторонам, как крот, видимо, пыталась сообразить, где ее очки. Она всегда очень смешно щурилась.

В один шаг Алекс оказался рядом, обнял ее, и прижал, и сдавил, и сунул нос в мокрые растрепанные волосы.

– Я тебя люблю.

– Не плачь, Алекс.

– Я тебя люблю.

– Ты испугался за меня.

– Я тебя люблю.

Она бросила полотенце, на которое он наступил, и обняла его, опять изо всех сил. Она даже скулила, прижимаясь к нему, так ей хотелось, чтобы не осталось ничего от сегодняшнего вечера – ни звуков, ни запахов, ни воспоминаний, чтобы все место занял он, он один, и тогда все встанет на свои места!.. Спине, за которую он держал ее, было больно, и руке, которой она пыталась его обнимать, было больно тоже, но это оказалась какая-то целебная боль, как будто физическая могла прогнать или излечить душевную.

Мане Поливановой казалось, что могла.