Ты серьезно, Серый? Ты серьезно, мать твою?

Вика моментально подскакивает на табурете и устремляется в мою сторону, сразу вскидывая обе руки вверх. Не то пытается перехватить меня за шею, не то коснуться груди. По факту меня это не то чтобы не успокоит, еще больше выбесит. Сорвет все предохранители к чертовой бабушке и поминай как звали.

Пульс грохочет как заведенный, я чувствую, что по виску прилетает особенно сильно, аж уши закладывает. П*здец. Она все-таки меня касается. Ладони мягко ложатся на огненную кожу. Они у нее холодные как лед и мягкие. Все равно что коснуться льдом только что закипевшего чайника.

—Нет, Леша. Нет! Нельзя! Не смей! Будь мужчиной. Послушай меня, — шипит на меня кошкой, вешая на меня оковы, в которых я должен ходить теперь. Не сметь, да? Так должен мужик поступать? Не сметь. А ну х*й тогда я мужик.

Перехватываю ее руки и с горестью отталкиваю от себя. В четверть половины своей силы, потому что с этим у меня проблемы. Большие, сука, проблемы.

Вика все равно подходит близко, проводит руками по груди и скользит ниже. Затем обнимает меня, упираясь лицом в грудную клетку. Прошивает насквозь током. Неосознанно обхватываю ее и сильнее к себе жму, носом ныряя в распущенные волосы. Пахнет чем-то сладким и сексом. Прекрасно.

Злость затухает с каждым глотком вдыхаемого воздуха. Перед глазами темнеет. П*здец. Вот эту девочку он заставил? Он заставил ее быть рядом как собачку на привязи. Разнести ему е*альник на раз-два и никогда больше не называть другом.

Так ни мужик не поступит, ни офицер.

Но он по ходу и ни то, и ни другое.

—Ху*вая позиция требовать от мужика бездействия. Рассказывай все, потому что я в бешенстве. А когда я в бешенстве, то либо бью морду, либо трахаюсь до состояния, пока мне не становится чутка легче. С тобой даже во время секса и после него легче не становится, ты ведь меня по морде лупишь фактами, от которых нутро сворачивается.

Вика хмыкает и поднимает голову, всматриваясь в меня уставшим взглядом.

—Ты готовь, я ж голодная.

Я тоже голодный. Адски голодный. Рассматриваю, как по личику расползается румянец. Чертовка имеет в виду совсем другой голод.

—А ты на табуретку и все от начала и до конца. Я и заставить могу, Вик.

Она улыбается шире и прищуривается, кокетливо облизывая нижнюю губу. Хочется поцеловать и разложить на той шкуре, на которой мы уже были. В первую ночь.

—И стишок рассказать тебе?

—Только если голенькая. И я буду сидеть на этой табуретке, а ты сверху на мне.

—Пошляк.

—Не спорю, с этим точно.

Мы возвращаемся к готовке, но в голове у меня все еще пульсирует. П*здец, у нее получается меня с пол-оборота завести по поводу и без, зачастую без, конечно. Но сейчас она побила все возможные рекорды.