Так вот, девушка уже и книжку закрыла (Тэффи оказалась), а успокоиться не может. Народ косится, многозначительно переглядывается. В общем, не выдержала она и на «Спортивной» вылетела пулей из вагона и как даст волю своим эмоциям!.. Браво! Анна выслушала внимательно. Вообще-то она у меня по части стихосложения мастер, но обещала подумать. И выдала! Вещицу, как она выразилась. Мы с Аликом были в восторге. Переписываю буква в букву.

«Господи, да сколько же можно объясняться Вам в любви, восхищаться Вами, прыскать от Вас, с Вами от хохота, сознавая, что Вы этого так никогда и не узнаете?! Хотя все это время Вы неустанно продолжали мне возражать: мол, не любовь это, барышня.

Хорошо! Тогда что? Я понимаю, восхищаться просто умом глупо! В конце концов этот ум — мужской. Так что на конце опять же замаячит Ваша мужская фигура, натура, плоть (все время держу в голове Вас с Вашим портфельчиком).

Идем дальше. Ваш юмор. Восхищаться им, конечно, можно, но лишь до тех пор, пока не поймешь, что это даже не юмор. И вообще это не смешно. Хотя я смеюсь и делаю это громко, буйно, слезоточиво и даже в общественных местах, где мне либо уступают место, либо выводят, передавая в руки врачей-специалистов.

Господи! Что они могут понять? Ведь у Жванецкого не смешно, а трогательно! Только поэтому мы и смеемся, что он нас трогает, затрагивает, утрагивает. А как он говорит о нас, о женщинах! Так никогда не скажет юморист! Так может либо мужчина, либо философ. А он может и так, и так, не разделяясь! Что-что? Нет, лично я этого не знаю. Нет, это, право, смешно! Вы что, его никогда не видели, не слышали, не читали? Михал Михалыч, это я не Вам, это я в публику. А Вам, уважаемый Михал Михалыч, в завершение всего этого сумбура хочу пожелать быть, быть и еще раз быть. Где хотите, с кем хотите, в чем хотите. Но быть! И тогда вопрос «быть или не быть?» станет восхитительно неуместным!»"

"Анна сама же и прочла эту вещицу, но не на торжественном вечере в Доме кино, а уже потом, когда выпивать стали. В манере Жванецкого. М.Ж. был в восторге. А я гордился ею страшно! И не скрывал этого. Умница моя, красавица! Сейчас, когда встречаю М.Ж., он мне на портфельчик показывает, вот, мол, где она у него хранится — в самом дорогом месте. «Уж конечно, — говорю, — портрет в портфеле не потаскаешь».

* * *Анна Федоровна не находила себе места. С одной стороны, ей ужасно хотелось уехать на дачу. Нужно было побыть одной, о многом подумать. События последних дней буквально выбили ее из колеи. Но она никогда не позволяла себе распускаться, не собиралась этого делать и сейчас, хотя так больно и горько ей не было еще никогда. Вдруг она вспомнила, как муж, устав от не шибко умного, но назойливого журналиста, на вопрос: «Ваше любимое занятие?» — с вызовом ответил: «Латать шкуру, потравленную молью переживаний!».