Вот этой наивной живости, этой дикой эмоциональности, в которых вся кипишь и этих грубых и опасных провокаций, которые могут подарить и боль, и сладость.

Я живая, и мне совершенно не хочется прятаться в книжках с выдуманными мужиками. Не хочется красоваться перед тупыми одинокими курицами и лгать им о том, как правильно соблазнять мужика, чтобы он потом подарил шубку.

Я в крови Марка и я — живая.

Упрямая, дурная тетка, которая только сейчас начинает понимать и узнавать саму себя.

— Что? — я оглядываюсь на маму и Лену.

А пусть видят следы нашего с Марком отчаяния и растерянности перед новой страстью и безумием, которое могут познать лишь мужчина и женщина после пятидесяти перед разводом.

— Итить-колотить, Оля, — шепчет мама, — да ты сейчас прям вампирша. Жуть какая."

"По ее глазам понимаю, что она обо всем догадалась, и совсем не осуждает, потому что за ее плечами десятилетия прожитых лет. Если два человека хотя. Поцеловаться, то пусть целуются, а остальное — неважно.

— Мам, какого черта?

А вот Лена не может уловить логики между моими словами о нелюбви к ее отцу и нашим поцелуем, о котором ей рассказали пятна крови на моих щеках, губах и подбородке.

Если не любишь, то зачем целуешь?

А кто говорил о любви?

То, что мы проживаем сейчас с Марком не любовь, а более глубокая и сложная метаморфоза, в которой нас захлестывает и злость, и обида, и желание, и стремление познать наши темные стороны, ведь столько лет мы были друг для друга незнакомцами, пусть и думали, что любили.

Вот такая ирония. Только сейчас после измен, после агрессии, страха, боли и унижений мы сблизились и увидели друг в друге не красивые картинки, а реальность.

Он не воздушная, не светлая, не приличная и не сияет праведностью, но ложь и игра с масками погубили наш брак в итоге.

Мало, кто поймет наши отношения с Марком и многие распустят сплетни с ехидным осуждением, но я так долго оглядывалась на мнение других. И что?

Где все эти другие, чье одобрение и восхищение я завоевывала годами? Да они первые порадовались новости о нашем разводе, но очень расстроились, что не получили грязных подробностей из моих уст.

— Возьми Димку и езжай к отцу в больницу, — командую я.

— Да пошел он! — летит из кухни.

Топаю к сыну, который сердито пьет ряженку из бутылки у холодильника. Фыркает, когда я захожу на кухню и вытирает губы тыльной стороной ладони, закатывая глаза.

— Ты нос родному отцу сломал, — за секунду оказываюсь рядом с сыном и хватаю его за ухо, — бессовестный! Ты поедешь к отцу и извинишься перед ним! Совсем припух!

Глаза Димки удивленно расширяются, и я его тащу в прихожую к Ленке:

— Мелкий говнюк.