Моя жизнь к пятидесяти стала скучной, вот я и устроила себе жизнь в обмане и лжи.

Скука и нелюбовь толкнули меня в фантазии: я была очаровательной соблазнительной музой для мужа, идеальной матерью для детей, прекрасной игривой хозяйкой на кухне, тигрицей в постели, мудрой подруг для дурочек, богиней для подписчиков в социальных сетях.

Я хочу уйти.

Хочу исчезнуть.

Меня эта жизнь съела.

Я проиграла. Я — обуза. Я — дура, которая просрала брак и семью, и я никому не нужна.

Короче, я ухожу. Пусть меня машина собьет или кирпич на голову упадет, или собаки загрызут в ночи. Не буду сопротивляться.

Иду мимо детской площадки, невесело постукивая каблуками по асфальту

— Ты куда поперла?! — слышу разъяренный голос мамы за спиной. — Что, все-таки к цыганам, наконец, жить пошла?!

— Может и пошла! — оглядываюсь на маму, которая твердо шагает за мной, стягивая кухонное полотенце с плеча. — Вам без меня будет лучше!

— Да что вы сегодня все устроили? — шипит мама и с угрозой встряхивает полотенцем. — А ну, пошла домой быстро! — для устрашения хлопает полотенцем по воздуху. — Ты на время смотрела?! Поздно к цыганам идти жить!

— Не поздно! — по-детски всхлипываю я. — Я плохая жена, плохая мать, плохая дочь!"

"— А с чего ты взяла, что ты такая цыганам нужна?! — мама уже близко, и неуклюже срываюсь в отчаянный бег, как бунтующий подросток. — И пожалей цыган! Они же тебя Марку вернут и денег предложат, чтобы он тебя забрал! Все свои деньги!

— Да не нужна я ему! — вскрикиваю я.

Стопа резко подворачивается. Заваливаюсь в сторону, но не падаю, потому что меня за ухо ловит мама:

— Я сказала, ты пойдешь домой!

Беспомощно хватаюсь за ее руку, и она тащит меня за собой:

— Если я тебя в пять лет цыганам не отдала, то уж в пятьдесят точно не пущу к ним.

— Хватит, мам, — реву я. — Мне лучше уйти…

— Какая же ты дура, Олька, — мама устало вздыхает, — но ведь наша дура, и цыганам не отдадим… Ну, зато соседям весело сейчас. Настоящие русские страсти, и никаких итальянских бандюков не надо.

Глава 48. Сынок, я облажалась

— Сидеть! — гаркает мама на Димку, когда то подрывается встать изо стола и сбежать.

Он раздувает ноздри, скалится на мою маму, которая толкает меня на кухню, и сжимает кулаки.

Ужас, какой страшный.

Силы много, злости по самую макушку, обиды — океан.

В нем перемешалось детская ярость, подростковый бунт и мужская свирепость, но против старой бабушки не пойдет, и моя мама этим пользуется.

Вот она смогла завоевать у него авторитет, как взрослый, который познал эту жизнь и который не сделает ему зла.

Не то что я.

— И ты сядь! — рявкает на меня мама, а после закрывает дверь на кухню и с угрозой щурится на меня и Димку. — Сели. Я вам ромашки заварю.