За его спиной — прогнивший пол, пыль и мусор, на стенах — облупившаяся краска. Внутри пахнет старым тряпьем, куревом и вареной капустой.

— А Даня дома? — говорю я.

— На работе он, — грубо отвечает Грузный и длинным грязным ногтем ковыряется в зубах. Потом сплевывает прямо под ноги.

— А где он работает?

— На мойке. Но у него еще смена, — строго добавляет он. — Ты его не отвлекай, а то ему штрафы вмажут за то, что хер пинает в рабочие часы.

— Хорошо, я подожду.

Я собираюсь уйти. Грузный кричит мне в спину:

— Эй, слышь? Передай ему, что я знаю, что у него сегодня получка, но, если хотя бы рубля не досчитаюсь, я ему все ноги переломаю!

Я ускоряю шаг. Быстрее, какой же кошмар! Как Даня тут живет?

Я передаю маме слова Грузного. Мы едем искать мойку. Это оказывается легко: она одна в городе. Паркуемся. Почти сразу я вижу Даню, и у меня сжимается сердце. Какой он худой, и как же нелепо сидит на нем огромный защитный комбинезон.

Он бегает со шлангом вокруг машины, смывает пену. Вид усталый, измученный. Я смотрю на маму. Лицо не выражает никаких эмоций, но по глазам вижу, что ее вскрыли, как банку с консервами. Ей стыдно, и она винит себя. Даня уехал полтора месяца назад, и мама считает, что за это время сделала очень мало для того, чтобы его отыскать.

Мы дожидаемся конца рабочей смены. И наконец Даня, уже переодевшись в обычную одежду, выходит из здания автомойки.

Мы вылезаем из машины. Даня замечает нас, останавливается. Хмурится. Оглядывается по сторонам, вжав голову в плечи, как будто… боится, что кто-то заметит. Похоже, он нам не рад.

Мама обнимает его, но он никак не отвечает. Ему неловко. Он смотрит на меня:

— Значит, ты вернулся?

Я киваю:

— Вернулся. Благодаря тебе.

— Я рад. Но… Зачем вы приехали?

— Это долгая история. Может, поедим? — Мама смотрит на вывеску пиццерии напротив.

В пиццерии берем пиццу с цыпленком барбекю и садимся за дальний столик у окна. Здесь довольно шумно. Кто-то пришел с семьей, кто-то — с друзьями. Все весело болтают и здорово проводят время, только за нашим столиком траур и напряжение.

Даня так сильно сгорбился над тарелкой, что его шишка, висящая на цепочке, уже почти окунается в соус барбекю. Он старается есть медленно, режет кусок пиццы с помощью ножа и вилки.

Но я вижу, что он очень голодный и еле сдерживается. Я его не узнаю. Он всегда был худым, но сейчас вообще одни кости. Лицо заострилось, синяки под глазами стали заметнее. Кажется, что от лица остались одни глаза, и эти глаза меня пугают — бесцветные, словно потухшие.

Даже его неизменная шишка как будто уменьшилась, совсем иссохла.

Мама тоже все замечает, она не скрывает тревоги.

— Даня, расскажи нам, как ты теперь живешь? — спрашивает она.

Он пожимает плечами:

— Нормально, обычно.

— Ты теперь работаешь на мойке?

— Да.