Хозяин, не спрашивая, налил гостю чрезвычайно дорогого коньяка, плеснул и себе и завел пафосный рассказ о священном долге врача, борьбе со смертью, служении людям, милосердии и прочих сладких штучках, причем так густо замешивал, что Зиганшин всерьез стал опасаться, что к концу аудиенции у него разовьется моральный диабет.

Вроде бы Царьков не произнес ни одного неправильного слова, но Мстислав Юрьевич вышел от него с твердым убеждением, что это гнида, каких еще поискать.

Дальнейшие наблюдения подтвердили гипотезу, что под маской добряка скрывается жадный, эгоистичный и трусливый человек.

Казалось бы, он хорошо относился к сотрудникам, но в отношении этом было столько снисходительности и ложной опеки, что никто из молодых врачей не мог почувствовать себя готовым специалистом, перерасти статус ученика, хотя многим давно пора было это сделать. Царьков не давал никому работать самостоятельно, якобы заботясь о пациентах, а если речь шла о какой-нибудь совсем пустяковой операции, то все равно врач должен был представить пациента заведующему и испросить высочайшего разрешения.

Царьков не брезговал мягким газлайтингом, ему ничего не стоило запутать подчиненного, а потом снисходительно прощать мнимую ошибку и обещать, что если тот будет работать над собой, то рано или поздно станет прекрасным специалистом.

Мелкотравчатость его натуры прекрасно проявилась в реакции на ситуацию с Михайловским. Конечно, любой руководитель почувствует себя в довольно пикантном положении, если его подчиненный убьет вышестоящего начальника, но можно при этом сохранять выдержку и достоинство. К сожалению, у Царькова не хватило на это духа.

Он долго распинался о «вопиющем случае, бросающем тень на безупречную репутацию кафедры», выражал надежду, что Ярослав будет наказан самым примерным образом, и не забыл подчеркнуть, что лично почти не знал Михайловского, общался с ним только на заседаниях кафедры и при всем желании не мог разглядеть его гнилое психопатическое нутро, а вот «помощнички» прохлопали, что в принципе неудивительно, потому что в этой жизни никому ничего не надо, кроме денег, которые на самом деле грязь и тлен.

Сам завкафедрой, разумеется, в отличие от своего ленивого и алчного коллектива, являлся истинным подвижником, при любом удобном случае произнося перед сотрудниками пафосные речи наподобие той, что удостоился Зиганшин.

Позиционируя себя самоотверженным врачом и страстным ученым, Царьков требовал того же и от своих подчиненных. Засиживаться после окончания рабочего дня, ходить в вечерние обходы, приезжать в выходные считалось здесь не безумием и не дефектом организации труда, а нормой жизни.