Но, на самом деле, куда моей пустоте до ее ледяной пустыни?

- А потом, через год,  перебирала вещи в шкафу и нашла его футболку... И она пахла им... И все. И просто все. Меня тогда на неделю выбило. Мама помогла, тебя увезла. А я пила и плакала. И потом поехала на кладбище... Не помню, что делала... Очнулась в больнице, руки все разбиты в кровь, под ногтями содранными земля кладбищенская... Из больницы вернулась... С работы уволили. В институте проблемы. Мама... С сердем плохо, тяжело с тобой, ты очень активная, подвижная такая была, не давала даже присесть...

Я прихожу, а она лежит, встать не может, каплями сердечными пахнет, а ты на окно забралась и по стеклу колотишь...  И тут я в себя пришла. Сразу. Резко. Поняла, что нельзя. Что хватит. Что он в земле, и ждать его бессмысленно. И надо тебя растить. И маме помогать. И больше такого не допускать. Чтоб вот так, не в себе столько времени. Страшно стало, что я там, на кладбище, умереть могла, прямо возле его могилы. И тебя бы тогда в детдом... Потому что маме не отдали бы, точно. Разобралась постепенно со всем. Как-то быстро и легко. Словно, там, на кладбище. .. Словно он отпустил. Или я его... Отпустила.

Не отпустила ты его, мамуль... Не отпустила. До сих пор он внутри. На байке едет к тебе. Просто корку нарастила, заледенела. Понимаешь это, осознаешь. И боишься, что опять сорвешься, опять... И любую попытку пробраться к тебе глубже, чем позволено, блокируешь. И меня , свою дочь, свою кровь, не пускаешь даже. И другого человека, тем более. В постель - пожалуйста. В квартиру - ну пусть. Вон, тапочки куплю. А глубже - в себя... Это уж нет. Никаких планов, никаких долгоиграющих вещей.

И никого больше, кто будет так зависеть от тебя, будет настолько беззащитен, чтоб ты не могла даже забыться. Позволить себе не быть.

Мне стало жаль Юрия. Почему-то я думала, что он в самом деле мамуленьку любит. Вон, как добивался, как просил, как смотрел. Не сыграешь так, не просто это увлечение. Тем более, что и планы с ней строил. Боролся с ее внутренними барьерами, преодолевал их. Но не судьба, видно. Ее тараканы все же оказались живучей.

Я все же пересела к ней, обняла, пряча лицо у нее на груди. Редко, так редко она такое позволяла мне делать.

И не вспомню, когда в последний раз. Может, еще в школе?

Она развернулась, и внезапно тоже зарылась мне в волосы, сдавленно застонала. И опять заплакала. И попыталась вырваться, собраться, привести себя в чувство. А я не отпустила. Держала крепко, дышала глубоко. И она сдалась. Расслабилась. Уткнулась мне в макушку. Позволяя жалеть себя. И любить. Просто любить, без всего. Требований, мыслей, посторонних эмоций. Просто потому что она - самое родное, что есть у меня. Самое близкое.