Судя по красным камзолам, раньше сражались в крови по шею."

"Метро пока что нет. Мне и слуге дали по оседланной лошади из царской конюшни, точнее, из того, что осталось от царской конюшни. Конюхи, наверное, сочли меня персоной незначительной, потому что оба коня были одинаково плохи. Зато седла немецкие и попоны шикарные, с висюльками из желтого металла и вышитыми золотыми нитками двуглавыми орлами. На метро «Семеновская» в двадцатом веке находились редакции журнала и газеты, с которыми я недолго сотрудничал после института, а возле станции «Преображенской» жил несколько месяцев.

Сейчас это два небольших села в дальнем Подмосковье. Сперва я приехал в Преображенское, но царя там не оказалось, и отправился в Семеновское. В обоих селах строятся казармы из камня и дерева, и при этом хватает пустующих домов. Кстати, и во многих деревнях, через которые мы ехали из Архангельска, были пустые дворы. Как мне объяснили, строят их про запас, для крестьян, которые надумают перейти от другого землевладельца. Кстати, в одной деревне могло быть по несколько землевладельцев. Часть дворов могла принадлежать одному дворянину, часть — другому, а часть — монастырю. Только в царских селах и деревнях хозяин был один. Не знаю, кому принадлежали Преображенское и Семеновское, но основную часть населения в них составляли военные. В первом улицы были заполнены людьми в зеленых мундирах, во втором — в синих. Кстати, лошади и у тех, и у других были еще хуже наших, так что зря я материл царских конюхов. Русские, видимо, тоже переняли у монголов потребительское отношение к этим животным: везет — и слава богу, большего и не требуют. Со стати воду не пить.

Петр Первый обитал в просторной новой избе-пятистенке, которая стояла между строящимися казармами. В обоих помещениях было накурено так, словно дым из русской печи, которая была в первом, жутко чадит, несмотря на то, что ее сейчас не топили. Царь сидел за столом вместе с восемью подчиненными, все без бород, так что не зря я сбрил свою перед поездкой сюда. Возле окна — телевизора восемнадцатого века, всех предыдущих, а также девятнадцатого и первой половины двадцатого — сидел Александр Меньшиков.

По телевизору показывали сельские новости — строительство казармы напротив, что не могло не заинтересовать такого деятельного человека. В углу комнаты возле приделанных к стене полок возился слуга — тщедушный малый с плаксивым лицом.

— Да мне наплевать, что думает архиепископ! — кричал Петр Первый одному из подданных, пожилому мужчине, явно родовитому, который держал правую руку у подбородка, то ли прикрывая на всякий случай от удара, а говорят, царь скор на руку, то ли стыдясь, что нет бороды.