Пришли в кафе неподалеку, заказали кофе, круассаны… Нас было восемь мам и один папа. Представьте: утро субботы. Солнечно. Кофе дивно пахнет. Мы сидим – сонные, расслабленные – и болтаем о том, что запланировали на лето. Одна из нас собирается на Алтай. Другая идет на байдарках по Карелии, двухнедельный сплав, третья категория сложности. Третья учится ездить верхом. Четвертая говорит: «А я, девочки, собираюсь освоить дайвинг. Всю жизнь мечтала, через неделю лечу в Египет». Смотрю я на них – всем около сорока, ну, плюс-минус, и все такие красивые, веселые, уверенные! Детей растят, работают, путешествуют, у всех глаза горят… Понятно, что и проблем куча, куда без этого… Но я не про это хотела.

Тот единственный папа – он сидел молча. Ему за пятьдесят, лысый, с пузом… Сидит он, слушает… И вдруг с отвращением, я вам клянусь, Наталья Леонидовна, именно с отвращением, громко говорит: «Женщины! Вы же старые!» И по слогам еще так отчеканил, чтобы до каждой дошло: «Ста-ры-е».

Они помолчали.

– И я всё не могу перестать думать, – тихо продолжала Татьяна, – что за осколок зеркала тролля в глазах у такого человека? Сидят перед тобой взрослые девочки, нарядные, сияющие, из них жизнь бьет ключом, солнце в окна, кофе, утро летнее… И тут ты с гадостью.

Словно мешок грязи вывалил на стол.

– Не люблю такие выходки объяснять завистью, – сказала Наташа. – Но это, по-моему, как раз она, родимая. Впрочем, и без всякой зависти в некоторых людей встроена мучительная черта: невыносимость чужого счастья. Видишь, как кому-то хорошо, жизнь у него кипит, он мечтает, любит, возделывает свой садик – и непременно надо все цветы в этом садике оборвать, а калитку пнуть сапогом.

Счастье их оскорбляет. Они и сами не способны радоваться жизни, и всех остальных мечтают привести к одному знаменателю.

Выпили еще – за умение радоваться жизни.

Татьяна пощелкала ногтем по бокалу и подняла на Наташу испытующий взгляд:

– Наталья Леонидовна, что у вас с горлом?

Наташа непроизвольно поднесла ладонь к шарфику.

– Если дошло до того, что он вас душит, нужно уходить, – тихо, но твердо сказала Татьяна. – Я сейчас лезу не в свое дело… Но я никогда себе не прощу, если не скажу вам этого. Слушайте, у мамы есть дача, там можно перекантоваться до конца лета.

Станция – в десяти минутах. Электричка до Москвы идет полчаса. Места хватит и вам, и детям.

«Она решила, что муж меня бьет!» Наташа от неожиданности засмеялась. Татьяна быстро-быстро замигала – и засмеялась тоже.

– Я дура, да? – с облегчением спросила она.

– Вы очень хорошая, Таня.

И неожиданно для самой себя Наташа выложила ей про Стаса. Начиная с развода и заканчивая вчерашней встречей.

– Горло – ерунда, с горлом разберемся… А вот справка эта…

Она сглотнула ком в горле.