Ведь весь свой источник Иоганн направил всего в одно заклинание! Но в этот день я не умер, нет. Скончался в другой — намного позже…

А в тот день я попросту сдул ледяные иглы одним ударом ветра и перенаправил их в Иоганна. Так его убило собственное заклинание, и удивительно, но после того случая покушений на меня стало в два раза меньше. Это наверняка было для него обидно, ведь он влил в них столько своей силы.

Сейчас у меня не было воздуха, и я выбрал для себя тень. И если говорить о них, то у меня было два дара. Один и самый главный — это дар, который я не встречал нигде, кроме этого мира. Дар императора, и он был моей основой! Когда я убивал, то, кроме жизни, забирал и дар. И вот его я мог использовать разными способами, но самым главным считаю — передача этого дара в постоянное пользование себе или кому-нибудь другому.

Дар императора… Это целая многомерная возможностей в одном человеке, и я понимаю, почему перерождение — одна из его граней, ведь и тысячи жизней не хватит, чтобы обуздать этот дар. Из интересного, тут есть момент, что забирать себе дары мне куда труднее, чем передавать их другим. Хотя я могу владеть многими, оттачивая их до безупречности. А вот остальные редко могут иметь больше одного, но тут тоже есть свои нюансы, да и люди разные попадаются.

Мой первый дар, помимо дара императора, был теневым, и я очень им гордился, ведь он достался мне в неравной битве.

Обычно слабые теневые дары я забираю себе, а более сильные отдаю Алине. И это не я такой щедрый, а всё те же трудности в личном освоении даров. Как правило, слабых магов отправляют ко мне гораздо чаще, поэтому мы с ней развиваемся примерно с одинаковой скоростью. Хотя нет… я развиваюсь быстрее.

Свой же первый теневой дар я получил в возрасте шести лет, когда ко мне в спальню пробрался очень глупый убийца. Убив его, я сразу начал кричать, и все спихнули на то, что убийцу уничтожил кто-то неизвестный. В подтверждение я придумал историю, что в спальне схлестнулись двое, и мой спаситель исчез. Служба безопасности внимательно изучила раны на теле убитого и пришла к выводу, что удары были нанесены профессионально, и маленький ребенок такого попросту сделать не мог.

Да и отец тогда легко поверил, что это не я. При одном взгляде на меня было понятно, насколько я напуган. Маленький, дрожащий и бледный, словно уже умер."

"Отец тогда скривился и сказал, чтобы я вел себя достойно и не позорил его. Он всегда был серьезным человеком, который не любил часто общаться со своими детьми, а когда и делал это, то разговор происходил на равных, словно мы были взрослыми. Сложно передать словами, как мне хотелось иногда перейти на деловую манеру речи и тоже показать ему свой характер.