Еленка

Я поднимаю на маму заплаканные глаза и задаю ей вопрос, который пугает меня:

— Разве это любовь? Разве смогла бы я сделать такое с человеком, которого люблю? Это же такое унижение для мужчины!

Она пожимает плечами:

— Лен, любовь, она — разная. Между мужчиной и женщиной многое замешано на страсти. Мне кажется, что ты не смогла бы сделать что-то по-настоящему плохое Платону. То, что ты натворила, это как жест отчаяния. Тебя настолько обидело то, что он пытался с тобой сотворить, что ты решила продемонстрировать ему, каково это, когда тебя незаслуженно топят в грязи.

Ты не умеешь открываться.

Ее слова заставляют меня говорить, описывать то, что я чувствую, не пытаясь казаться лучше или хуже."

"— Я… Ты знаешь, мальчики никогда не вызывали во мне такого интереса, как у других девочек. С ними было интересно играть в войну или лазить по деревьям. И чем старше я становилась, тем больше меня настораживало, что я не испытываю к ним влечения. Для меня они — приятели. И Платон… Он тоже не вызывал у меня особого восторга. Наглый, самовлюбленный индюк. Так было до этой осени. Он полез целоваться, а мне понравилось.

И до сих пор нравится. Но я ему не верила. Потом Кир предложил встречаться. Говорил, что я ему нравлюсь. А оказалось, что он любит другую девушку. Я увидела их вместе. Это было очень больно. И я решила — раз уж меня тянет к Платону, почему бы с ним не переспать? Я же до него не была ни с кем. И тут узнаю, что единственное, что нужно Платону — это опозорить меня. За что, мама? За то, что я ему доверилась? За то, что мне понравилось быть с ним? Я не смогла стерпеть. Это было выше моих сил. Хотя до последнего, как дура, ждала, что он не станет этого делать. Что я все не так поняла. И не дождалась.

Я больше не плачу. Не буду из-за него плакать. Ни из-за него, ни из-за кого-нибудь другого. Мужчины того не стоят.

— А ты не пыталась у него спросить? Может, есть какая-то причина? И он также, как и ты, мучается?

Я горько усмехаюсь.

— Платон мучается?! В жизни в это не поверю. Нет, поговорить с ним я не пробовала. У меня были другие дела.

— Надо бы попытаться.

— Мам, это бесполезно. Да теперь и невозможно. Единственное, что он захочет сделать теперь — это оторвать мне голову. А ты говоришь — любовь.

И даже если это она, то какая-то неправильная. Я обойдусь без такой любви.

Мама мне не противоречит, не пытается доказать, что я ошибаюсь.

— Все наладится, дочка.

Тут я с ней согласна. Не вечно же я буду посыпать голову пеплом из-за Платона Хромова.

В университет я с понедельника ездила с охраной. Два здоровых дяди — Витя и Толя ходили вместе со мной на лекции. И их никто не пытался выпроводить. Видимо, уважаемый Сергей Владимирович подсуетился.

Еще одним ударом для меня стала ссора с Ириской.