Скорее… Мне нужно убедиться, что я и дальше ничего не сделаю. А если что-то и сделаю, то это будет что-то правильное.

«Я прошу всего лишь месяц».

«И ничего такого, чего ты не хотел бы дать».

«Я обращаюсь к тебе, потому что ты единственный человек, который может мне помочь и которому я доверяю».

Я провожу рукой по волосам, стараясь собраться с мыслями. С чувствами. С желаниями своего упрямого члена.

– Итак, ты познакомился с девушкой, – напоминает Тайлер, когда я продолжаю какое-то время молчать. – То есть монахиней.

– Ну слово «познакомился», – отвечаю я, поворачиваясь, чтобы прислониться к книжной полке спиной, и пялюсь на стену, увешанную дипломами и академическими наградами, – оно подразумевает, что мы не знали друг друга раньше.

– Шон.

«Да просто скажи ему».

– Это сестра Элайджи, – неохотно признаюсь я.

– Зенни? Но ей же только…

– Тайлер, она больше не ребенок. Ей недавно исполнился двадцать один год, она на последнем курсе колледжа. И прежде чем ты спросишь, нет, наши родители так и не помирились с Айверсонами.

Тайлер тихо ворчит на том конце провода, что-то похожее на: «Ну стоило бы уже», на что я не обращаю внимания.

Может, если смотреть на вещи в трезвом уме, Айверсоны и не были виноваты в разладе, но в день похорон Лиззи все мыслили неразумно, а после разгоревшейся ссоры казалось безопаснее не трогать все еще тлеющие осколки. Безопаснее просто встать на сторону моих родителей и сохранить дружбу с Элайджей, отделившись от всей этой боли и разочарования. Тайлер, будучи «мистером Совестью», единственный выступал против этого разлада, но его мнение ничего не изменило, а лишь усложнило ему жизнь.

Вот до чего может довести вас совесть.

И вот почему так жутко неудобно, что теперь и у меня она появилась."

"До того, как Тайлер переключается в режим лекции, я рассказываю ему о благотворительном вечере, а затем о проблемах с собственностью Кигана и приютом доброго пастыря. Затем дрожащим слабым голосом, чего не хочу признать, делюсь с ним эмоциями о сегодняшнем визите Зенни. О ее ситуации.

Ее просьбе.

Тайлер молча слушает мой рассказ, и постепенно мне становится все легче и легче говорить. В какой-то момент я задаюсь вопросом, не так ли чувствовали себя его прихожане, когда исповедовались.

Было ли им так же легко разговаривать с ним, разбираться со своими беспорядочными мыслями, вожделениями и сожалениями. Мне кажется, что я мог бы разозлиться на него за это, но сейчас не испытываю ничего, кроме благодарности. Мне это нужно, мне нужно разрядиться, высказаться и просто обсудить это, потому больше не с кем.

– И тогда я сказал ей, что подумаю об этом и что мы поговорим завтра вечером за ужином, – заканчиваю я.

– Ни фига себе, – выдыхает Тайлер.

– И не говори.