Потому что знаю, что, как только приеду в больницу, на меня ляжет тройная обязанность: утешать папу, общаться с врачами и составлять компанию маме. Я люблю своего отца, но он едва держится, чтобы казаться сильным для нее, на себя сил ему уже не хватает. Да, еще можно рассчитывать на то, что мне придется задавать трудные вопросы, гоняться за медсестрами и требовать все, что потребуется моей маме.

Такова моя доля.

Сделав глубокий вдох, я догоняю остальных.

– А тут можно без труда оборудовать для вас офис, – говорит владелец.

Мать-настоятельница задумчиво кивает.

– А расходы? – интересуется она.

– Ну, в идеале… – Владелец замолкает, пока мать-настоятельница внимательно смотрит на него. Ей за семьдесят, темнокожая, невысокая и полная, в больших очках и с морщинистыми выразительными руками. Сейчас они сложены у нее на животе, пока она ждет, когда он закончит свою глупую мысль.

Он благоразумно пересматривает свой ответ.

– Я с радостью сам сделаю ремонт.

– Ах, как вы добры, – говорит мать-настоятельница. – Это был бы прекрасный подарок.

Она говорит это так искренне, что даже я не сомневаюсь в ее безмерной благодарности.

Но при этом, как бизнесмен, я также понимаю, что она получает от него именно то, что ей нужно, и для этого потребовался всего лишь молчаливый взгляд. Интересно, дает ли она уроки? И на этом дело сделано. Мать-настоятельница одобряет новое место, обе стороны подписывают предварительное соглашение, составленное мной, а потом мы уезжаем. Я не могу поцеловать Зенни на прощание у приюта, потому что мать-настоятельница остается ждать в моей машине у обочины, но я все же выхожу из машины, провожаю ее до входной двери и кое-что ей говорю, от чего ее ресницы трепещут, пока она не исчезает внутри. Затем я возвращаюсь в машину, собираясь отвезти мать-настоятельницу обратно в монастырь, который представляет собой огромный старый дом в жилом центре города.

– Значит, это ты тот мужчина, который занимается сексом с Зенобией, – говорит мать-настоятельница еще до того, как я успеваю пристегнуть ремень безопасности.

Какое-то время тереблю ремень безопасности в руках, пока в голове прокручиваются тысячи ужасных, неловких сценариев, от непрошеных лекций о целомудрии и правилах приличия, до отстранения Зенни от ее призвания, которым она так дорожит.

В порыве отчаянной беспринципности мне приходит в голову, что я мог бы ей солгать. Мог бы сказать, что я просто помогаю с переселением приюта и пытаюсь загладить вину за свою роль в сделке с Киганом. Мог бы сказать, что Зенни – мой давний друг, что я испытываю к ней лишь братские чувства и просто присматриваю за ней ради Элайджи.

Но следом за отчаянием мелькает косой луч света. Я не могу лгать.