Увидев в окно, что солнце уже село, Эрагон встал и, чувствуя себя невероятно усталым, подошёл к Илейн, которая заворачивала в промасленную бумагу пирожки с мясом, и сказал ей:

— Я, пожалуй, пойду прямо сейчас к Гертруде и постараюсь как следует выспаться.

— А может, у нас останешься? — предложила Илейн. — Tут и к дяде поближе, да и Гертруда наконец сможет свою постель назад получить.

— А у вас места хватит? — нерешительно спросил Эрагон.

— Чего-чего, а места у нас хватает! Пойдём-ка со мной. Я тебе сейчас все приготовлю. — Илейн вытерла руки и повела Эрагона наверх, в одну из свободных комнат.

Войдя, Эрагон сразу присел на краешек кровати."

"— Если тебе что-нибудь понадобится, так я внизу буду, — сказала ему Илейн. — Позовёшь, если что.

Эрагон посидел ещё немного, слушая, как она спускается по лестнице, и осторожно выскользнул в коридор. Когда он тихо отворил дверь в комнату Гэрроу, Гертруда, оторвавшись от своего вязания, ласково улыбнулась ему.

— Как он? — шёпотом спросил Эрагон.

В голосе целительницы явственно слышалась усталость:

— Слабый он очень. Зато хоть жар спал немного. Да и ожоги, пожалуй, подживать начинают. Подождём, но, по-моему, можно надеяться, что он поправится.

От её слов у Эрагона полегчало на душе, и он, вернувшись в отведённую ему комнату, сразу лёг спать. На мгновение темнота показалась ему враждебной, но благодатный сон, несущий выздоровление его бесчисленным телесным и душевным ранам, вскоре одолел все страхи.

БЕЗУМНОЕ ГОРЕ

Среди ночи Эрагон вдруг проснулся и, тяжело дыша, резко сел в постели. В комнате было холодно; голые руки и плечи тут же покрылись мурашками. Был тот предрассветный час, когда жизнь словно замирает в ожидании тёплого прикосновения первых солнечных лучей.

Сердце Эрагона тяжко билось от ужасных предчувствий. Ему казалось, что весь мир накрыт неким саваном и самый тёмный край этого савана пришёлся как раз на его комнату. Он тихонько встал, оделся и вышел в коридор. Тревога охватила его, когда он увидел, что дверь в комнату Гэрроу открыта и там полно людей.

Гэрроу лежал на кровати, одетый во все чистое и аккуратно причёсанный. Лицо поражало своим спокойствием. Можно было подумать, что он по-прежнему спит, если бы не серебряный амулет Гертруды, надетый ему на шею, да сухая веточка болиголова у него на груди — прощальные дары живых мёртвому.

Бледная Катрина стояла, потупившись, возле постели Гэрроу, и Эрагон услышал, как она прошептала:

— А я надеялась когда-нибудь назвать тебя отцом.

«Назвать отцом! — с горечью подумал Эрагон. — Да такого права даже у меня нет!» Казалось, что жизненные силы его покидают. Все вокруг стало зыбким, непрочным — реальным было только спокойное лицо Гэрроу.