Дома-то, у родных маменьки да папеньки, за прислугу жила, а здесь, вроде как жертва, а ко мне по — человечески, хоть и нелюди. И еды досыта, и диван отдельный, мягкий, и нужник тёплый и не воняет, и воду из колодца таскать не нужно. И дети не капризные и не сопливые, и вообще не дети. И платье обещали дать, а еще — обувь! Летом — обувь! А картошка какая вкусная, оказывается! Нет, не хочу назад."

"— А корову сами доить будете? Или щи варить? Нет уж, жертва — значит, жертва, назад хода нет! Да и потом — нельзя мне назад. Меня ж про вас расспрашивать будут, а вдруг проболтаюсь, а я гореть не хочу.

— Гореть? Ничего не понимаю, — мужчина плюхнулся на диван, рядом со мной, едва ногу не придавил, успела отдёрнуть, и, откинувшись на спинку, с силой потёр глаза и зевнул. — Давай так — сейчас спать, а утром всё решим, ладно?

— Ладно, — что-то мне его вдруг жалко стало. Устал же. И голодный, наверное. — Есть хотите?

— Очень, — не открывая глаз, вздохнул мужчина. — Но сил никаких нет. Утром кашу поем.

— Вы хотите кашу? — я стала прикидывать, что смогу сготовить из того, что принёс Керанир. Кажется, в одном из мешков была пшено.

— Уж лучше кашу, чем постные щи.

— Почему постные? С окороком.

Старейшина резко выпрямился и недоверчиво, но с надеждой, уставился на меня.

— С окороком?

— Дар, — улыбнулась я, глядя, как загорелись его глаза.

— Где они? — старейшина посмотрел в сторону кухни жадным взглядом.

— В холодном шкафу. Если вы дунете в плиту, то я погрею.

— Не надо! — мужчина сорвался с места, кинулся на кухню и загремел дверцами. Через минуту оттуда раздалось: — И рагу? Тоже с окороком? О! И молоко! И яйца есть?

— А в шкафчике на стене хлеб и сыр. Под полотенцем, — ответила я, вставая и натягивая платье в полумраке — шарики улетели вслед за старейшиной. Поспать больше всё равно не получится, да и скоро всё равно на утреннюю дойку вставать. — Остальное Керанир куда-то убрал, не знаю, куда.

— Остальное? — старейшина появился из кухни с большой тарелкой, на которой высокой горкой лежало холодное рагу, потом снова исчез за углом.

— То, что в мешках было, — я заглянула в кухню — старейшина наливал в большую кружку молоко. — Мешок с хлебом, мешок с головками сыра, мешок с окороками, — начала перечислять я.

— Мешок с окороками? Целый мешок? — мужчина поднял на меня ошарашенный взгляд.

— Да, — я удивилась его удивлению. — Всегда всё по целому мешку. Мешок пшеницы, мешок моркови, мешок пшена, мешок гороха, мешок фасоли, мешок капусты…

— А капусту он что, тоже принёс? — оторвавшись от нарезания хлеба, удивился старейшина.

— Да. Он все мешки принёс. Мешок свёклы, мешок репы и мешок лука. Вроде всё… А, да, и мешок овса.

— А овес-то зачем? У нас же лошадей нет. Или теперь есть? — в голосе старейшины послышалась опаска.