Вот только что делать с моей болью? С той раной, которая тут же открывается и начинает кровоточить, стоит мне увидеть мужа? Как вынести это?

— Проходи. Они у Яны, — сухо, холодно.

Только хочется не так вот, как дальние родственники… Не прятать глаза и кусать губы до привкуса крови во рту. А прижаться к нему. Обнять, спрятать лицо на его груди и спросить: ""Что мы творим?! Почему?!». А потом плакать долго. Кричать и биться в истерике. Рассказать, как мне холодно засыпать одной и как больно представлять его с другой. Как тяжело мне…

Но он не услышит. Он давно меня не слышит и не замечает. Я стала для Варламова чем-то, вроде стола в его офисе. Вроде бы вещь нужная, но если случится пожар, то спасать не станет."

"Слава прошёл в квартиру, разулся, снял пальто. На меня почти не смотрит, словно не жена тут стоит, а столб, который можно обойти без лишней болтовни. А я заметила, что воротник у него несвежий, потерял белизну. Видимо, не первый день в одной и той же рубашке ходит. Эта сука смогла увести чужого мужа, но не может постирать его одежду?! Да и вообще, помятый какой-то, небритый, словно всю неделю в притоне каком-то валялся. Неужели ты этого добивался, Варламов?

Обошёл, направился к Яне в комнату, откуда тут же донеслись радостные детские визги, а я впилась ногтями в собственные ладони, заскулила от тоски, как брошенная, старая собака, что отслужив хозяевам верой и правдой много лет, оказалась на помойке. И снова ненависть во мне проснулась. Чёрная, обжигающая душу.

Так ему и надо. Пусть почувствует разницу между женой и любовницей. Если первая стерпит всё и не только в постели, то вторая, кроме этой самой постели больше ни на что не способна.

Но тут же догадка, слабая, пока что ничем не подтверждённая. А может один он? Вдруг нет её, любовницы? Что, если и правда он ушёл не к кому-то, а от меня? Но разве от этого не больнее? Разве не рушится последняя стена самоуважения? Это же насколько нужно достать мужика, чтобы он предпочёл жить один…

И действительно, я не знала, что же лучше. Знать, что у него другая или понять, что просто я настолько омерзительна.

Из детской доносился весёлый смех Кирюши и радостное щебетание дочери. Что ж, пусть хотя бы им будет хорошо. А я потерплю. Рано или поздно отпустит, полегчает. Боль притупится, а может и вовсе уйдёт. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Иначе сгорю и пепла не останется.

Нет больше сил подслушивать у двери детской, украдкой ловить его голос, угадывать нотки, которые такими родными казались… Сейчас я не узнавала Варламова. Он чужой стал. Не тот, радость или злость которого могла почувствовать даже на расстоянии, просто разговаривая с ним по телефону. Не мой.

Ушла на кухню, прикрыла за собой дверь.