А Людмила? Хочет поторговаться? Из-за этого весь сыр-бор? Ей ребенок сто лет не сдался, но суррогатная мамаша его не отдает, чтобы помотать Джонсонам нервы и выдоить из них как можно больше денег? Провинциальная деваха почуяла вкус денег, хорошей жизни, и сумму в двадцать тысяч долларов, поначалу казавшуюся ей огромной (Лене, она, впрочем, и сейчас такой казалась), сочла теперь недостаточной? Делает ставку на то, что Джонсоны очень (то есть действительно — очень) хотят ребенка, пойдут на все, чтобы его получить, в том числе — и на дополнительные издержки? В то же время они граждане правового государства, привыкли решать вопросы цивилизованно и обрез в ход не пустят, киллеров не наймут и голову Людмиле отрезать не станут…

Но вот беда: Людмила Соколова никак не походила на хитрую и жадную провинциалку, торгующую детьми.

У Людмилы был красный, вспухший от рыданий нос, который она безжалостно терла большим клетчатым платком. И глаза были такие же вспухшие. И разговаривать она категорически была не в состоянии. Только бубнила, что все равно своего Лысика не отдаст, вот что хотите делайте, ну не может она его отдать, и все тут. Потом Люда начала плакать — сперва тихо и как бы между делом, потом — всерьез, шмыгая распухшим носом и поскуливая. Невозмутимый Дима дал ей воды, и Люда плакать вроде как перестала, но принялась икать.

Она была совсем молоденькая, эта девчонка. По документам — двадцать один год, а на вид и того меньше. Выглядела чуть ли не Сашкиной ровесницей. Жалкая, дико несчастная, перепуганная дуреха, которая наворотила дел, а теперь не знает, как из всего этого выпутаться. Она клялась вернуть Джонсонам все деньги, которые они потратили на клинику, и на квартиру, и на продукты, не сразу, у нее сразу столько нету, но она все отдаст, все до копеечки, вот заработает и вернет, она даже расписку может написать… Она не хотела… Не знала, просто так вышло… Ну не может она отдать ребенка.

— Пожалуйста, не отбирайте моего Лысика, ну это же не по-человечески, поймите, у вас ведь, наверное, тоже дети есть, вы бы их отдали? Я как подумаю… Как подумаю, что его у меня могут отобрать, — хлюпая носом, говорила Люда и все комкала свой насквозь промокший клетчатый платок. — Так я жить не хочу, понимаете? Вот не хочу жить — и все, и так тяжело, так тяжело, что вот прямо хоть с моста в реку…

«А ведь ума-то хватит — в реку с моста, — подумала Лена. — С учетом послеродовой депрессии — да запросто. Дуреха сиганет с моста, а ты, Елена Владимировна, потом с этим живи. Э-эх, что ж за дело такое, всю кровь оно из меня выпило…»

Через полтора часа Лена отпустила Джонсонов с адвокатом и икающую Людмилу. Умница Дима сложил документы по стопочкам, спросил, не налить ли кофе (спасибо, Дим, поезжай), и откланялся.