Ребенок, которого она по-настоящему хотела, уже умер. Я спрашивал репетитора, почему на меня кричит отец и почему моя мать отказывается со мной общаться. Я действительно не понимал. Детство — это возраст, когда у тебя появляется много вопросов, и ты хочешь знать на них ответы. Вопросов у меня было больше, чем у других детей моих лет, но ответа ни одного.

Я поднимаю глаза. Я ведь потребовала от него честности, и Савва вправе знать, что я чувствую. Хотя не исключено, что мои слезы на него никак не действуют. Если он действительно социопат, то для него это, скорее всего, просто соленая вода.

— А что ответил репетитор?

— Репетитор сказал, что мне не стоит отвлекаться на посторонние мысли и его наняли лишь для того, чтобы меня учить. Его мои успехи тоже не слишком устраивали, и он жутко боялся потерять теплое место. Отец хорошо ему платил.

— У тебя не было друзей? Ты выходил на улицу?

— Иногда во двор. Мать не испытывала нужды в прогулках, предпочитая проводить время дома перед телевизором, а значит и я не имел такой возможности.

— Сколько это продолжалось?"

"— Домашняя учеба и наказания? До двенадцати лет, — Савва касается своего шрама на лбу и несколько раз его трет. Кажется, делает это машинально. — Сломанная рука, сотрясение мозга и одна колотая рана. Последнюю я сам себе нанес, когда выпрыгнул из окна второго этажа. Я не собирался покончить жизнь самоубийством — просто хотел сбежать. Орден к тому времени распался: скончался его председатель, люди потеряли интерес к задумке, вернувшись в проверенным блядству и наркоте, а меня отправили в закрытый интернат. По окончанию учебы я вернулся домой. Выбивать зубы восемнадцатилетнему стало куда проблематичнее, и отец отпустил меня на все четыре стороны. Купил квартиру в центре Москвы и как добросовестный родитель стал перечислять приличную сумму на счет. Чуть позже мы встретились с тобой в университете. — Савва иронично приподнимает брови: — Кстати, тебя не смущает, что у меня нет высшего образования? Я ведь его так и не получил, решив посвятить себя реализации своей давней идеи. За четырнадцать лет в изоляции я полностью отрисовал компьютерную игру и придумал к ней сценарий. Позже мои психотерапевты называли это арт-терапией.

— А что стало с твоей матерью? — хриплю я, сцепляя пальцы. Я даже не помню, когда мне было настолько плохо. Меня трясет изнутри так сильно, что желудок подкатывает к горлу. Если бы не боязнь прервать его исповедь, я бы давно стояла на коленях перед унитазом и изливала свою боль за него вместе с желчью.

— Смерть отца так ее подкосила, что врачи официально признали ее невменяемой и положили в психиатрическую лечебницу, — безэмоционально произносит Савва.