Он смотрит на меня, не двигаясь в течение тридцати секунд. Затем он быстро, как хлыст, поднимает вилку и вонзает ее в верхнюю часть моей руки.

Из меня вырывается вопль, и я зажмуриваю глаза от боли.

— У Иисуса руки были прибиты к кресту. Я показываю тебе лишь малую толику той боли, которую он испытывал, когда умирал на кресте за таких, как ты. За твои грехи. Ты плюешь ему в лицо каждый раз, когда не подчиняешься мне и Слову Божьему. Запомни это, Сибель.

Он вытаскивает вилку, и кровь брызжет из четырех крошечных ранок на моей руке. Если он не испортил мою руку на всю жизнь, это оставит едва заметный шрам. Забавно, что что-то столь болезненное заживет и исчезнет, словно и не ставило меня на колени.

Это то, чего хочет Бог, не так ли? Меня на коленях, молящуюся о силе и стойкости.

Я трясусь как осиновый лист, пытаясь сдержать слезы. Мне хочется убежать в свою комнату и выплакаться. Свернуться клубочком и пытаться дышать через боль.

Но папа никогда не позволит мне убежать и спрятаться. Он бы предпочел, чтобы я проявила слабость перед братьями и сестрами. Он бы предпочел, чтобы я опозорилась.

Мои слезящиеся глаза встречаются со всеми тусклыми глазами, уставившимися на меня. Никто из них не делает и шага, чтобы помочь мне. Защитить меня. Успокоить меня. Они просто смотрят на меня, как безжизненные зомби, невосприимчивые к наказаниям, которые папа постоянно назначает мне. Они привыкли к моему неповиновению. И они привыкли предоставлять меня самой себе."

"Я встречаю папин взгляд, его губы кривятся. Я недостаточно эмоционально отреагировала. Мне недостаточно больно для его удовлетворения. И это заставляет кровоточащие раны на моей руке ощущаться чуть менее болезненными и чуть более похожими на завершение.

Поэтому я делаю еще один глубокий вдох, беру ложку левой рукой и зачерпываю полный рот картофельного пюре.

Он не отрывает от меня взгляда, его лицо разглаживается в бесстрастие. Но я вижу блеск в его глазах. Злые мысли о моем хладнокровном убийстве.

Он не ученик Бога. Он — маленькая сучка Люцифера.

* * *

— Где ты, мамочка? — спрашиваю я, мой голос разносится по пустой комнате.

Она пропала еще вчера, вскоре после ужина. Папа назначил встречу для всех своих любовниц, а она до сих пор не вернулась.

Тревога зародилась, когда я увидела, как некоторые из других женщин возвращаются в свои комнаты, на их щеках виднелись засохшие дорожки слез. Когда мама не вернулась вместе с ними, страх расцвел в моем животе и с каждым часом только возрастал.

Я свернулась в клубок, мой живот болел от беспокойства за маму.

Это все моя вина.

Если бы я послушалась папу, то мама не была бы там, где она сейчас. Наверное, мучается от боли. В одиночестве. В страхе за свою жизнь. Я чуть не задохнулась от следующей мысли.

Мертва.