Вдруг Симонка еще приревнует? А потерять племянницу такого дядюшки, да еще с собственной трехкомнатной квартирой — это, знаете ли, не очень приятно.

— Ну, тогда не знаю, — насупилась Оленька, — сами разбирайтесь.

Юлька сидела тихо, как мышь, стараясь не делать лишних движений, чтобы не привлекать к себе внимания.

«Ну когда-то это должно кончиться», — с тоской думала она, стараясь не слушать продолжающуюся дискуссию. Ее начинала раздражать даже безобидная Оленька с ее нелепыми вопросами и глупыми догадками. А Симону она просто ненавидела. Не за то, что та вторглась в ее жизнь и украла Юрку, и даже не за то, что сделала она это, нарушив правила честной игры, соблазнив его, доброго, но слабохарактерного, трехкомнатной квартирой и перспективой стремительной карьеры. Она ненавидела Симону за то, что та теперь чуть ли не ежедневно являлась в банк, вновь и вновь напоминая о потере, делая ее все горше и реальнее. Она ненавидела ее лицо — простецкую физиономию страшилочки-отличницы. И поражалась тому, как не подходят к этой блеклой физиономии низкое Симонкино контральто и черное загадочное пальто. Она ненавидела ее волосы, и не потому, что они рыжие. А просто, потому что это ее волосы…

Спустя полчаса Симона продефилировала в обратном направлении. На ее ненакрашенных губах блуждала ухмылка, призванная, по-видимому, вызывать ассоциации с улыбкой Джоконды. А еще через пять минут затренькал внутренний телефон. Тамара Васильевна сняла трубку и сделала Юльке знак глазами.

— Да-да, Юрий Геннадьевич, сводка уже готова. Максакова заканчивает сверку и сейчас вам ее принесет…

Юлька, подскочив со стула, принялась энергично жестикулировать и корчить рожи, всем своим видом выражая полнейшее нежелание общаться с Юрием Геннадьевичем. Тамара Васильевна сделала ей «строгие глаза», а потом по-матерински улыбнулась.

— Что? — вдруг переспросила она у телефонного собеседника. Лицо ее приняло удивленное и растерянное выражение. — Да, конечно, мне это совсем не трудно.

— Ну что там? — вскинулась Оленька, когда Тамара Васильевна опустила трубку на рычаг.

— Ничего, — женщина скорбно поджала губы и, наклонившись к тумбочке, потянула на себя верхний ящик. Ящик застрял. Тамара Васильевна принялась яростно и однообразно дергать за ручку. Оленька и Галка переглянулись и почти одновременно пожали плечами. Наконец, с последней попытки ящик поддался. С противным скрежетом он вылетел из пазов и грохнулся на пол, опрокинув по пути банку с вареньем. По линолеуму расплылась глянцевая лужа, восхитительно пахнущая земляникой.

— Какая жалость, — печально отметила Оленька, — теперь уже, наверное, не соберешь.