Он не пойдет на второй этаж, как было прошлым вечером, когда он поддался минутному помешательству. Пока он находится на первом или третьем этаже, к которым привык, ему ничто не угрожает. И Медлин тоже.

Сейчас он выпьет стаканчик у себя в кабинете, прежде чем начнет одеваться для вечернего выхода. Спускаясь по винтовой мраморной лестнице на первый этаж, он услышал звуки фортепиано и нахмурился. Разве Джессика дома? Нет: он видел, как все они уехали меньше часа назад. А Элизабет и вовсе никогда не садилась за инструмент.

Вместо того чтобы идти к себе в кабинет, он направился в гостиную и, приоткрыв дверь, увидел перед фортепиано на черной деревянной скамеечке Медлин. Ее тонкие пальчики грациозно порхали по клавишам, умело извлекая завораживающую мелодию.

От неожиданности с его губ слетело ее имя, и, обернувшись, она ахнула.

– Простите, я не хотел вас напугать, – сказал Джастин, входя в комнату.

Она тут же поднялась со скамеечки и встала возле фортепиано; в глазах ее мелькнула тревога.

– Простите, милорд. Мне казалось, что дома никого нет. Леди Элизабет разрешила мне пользоваться инструментом, пока все семейство на выезде.

– Вы прекрасно играете, – сказал он по-французски.

– Вы очень любезны, – без запинки ответила она на безукоризненном французском, прежде чем откашляться и продолжить: – Я… я думала, что вы уехали в театр вместе с остальными.

– Я не люблю театр.

Она подобрала юбки и ринулась к выходу:

– Прошу прощения, мне нельзя тут оставаться. Я просто…

– Пожалуйста, сделайте вид, что меня здесь нет, и поиграйте еще.

Она покачала головой:

– Нет, это нельзя.

Он хмыкнул:

– Полагаю, мы с вами уже не раз нарушили это «нельзя». – Он кивнул на фортепиано. – Прошу вас, поиграйте еще. Это было прелестно.

Она неуверенно вернулась к скамеечке, села, а через несколько мгновений гостиную наполнили волшебные звуки музыки.

Когда отзвучал последний аккорд, Джастин подошел к фортепиано и, опершись на него рукой, спросил:

– Скажите, где простая камеристка могла так научиться играть?

Ее пальцы вспорхнули над клавишами, потом упали, издав какофонию звуков.

– Я… меня научила мама.

Голос у нее был неестественно высокий и даже визгливый, совершенно чужой.

– А ваша речь? Слишком уж правильная и рафинированная для камеристки, не говоря уж о французском.

Медлин, не отрывая взгляда от клавиш, пробубнила:

– Тоже мама. Я… выросла в… приличной семье, милорд.

– А что значит в «приличной»? – уточнил Джастин, прищурившись.

Она сглотнула:

– Я… я однажды чуть замуж не вышла.

Он вскинул брови:

– Вот как?

Это, конечно, ничего не объясняло, но она явно не хотела говорить больше.

– Я хочу извиниться.

– В этом нет необходимости, милорд. Да и за что?

– На сей раз за то, что вчера вечером повел себя фривольно.