Иначе разревусь или устрою скандал и ничем не смогу помочь оборотницам, а тут хоть призрачный шанс, но остается.

— Узана, дорогая, я привел тебе помощницу, — не прекращая улыбаться, бодрым голосом произносит Куфин.

Мерзкий старикашка совершенно спокойно смотрит на трех, лежащих на кушетках девочек, мечущихся в бреду. В то время, как меня трусит всё больше.

Это же тихий ужас.

Гляжу на малышек, связь с которыми потеряла еще утром, и содрогаюсь. Я думала, они просто спят. А тут…

Каждая из них подключена к капельнице, впрыскивающей в вену какое-то лекарство, а к другой руке подключен катетер, по которому идет сбор крови в контейнер, размер которого внушает страх.

Они же их обескровят…

Матушка-Луна… вот для чего девочек воровали…

Как во сне поворачиваюсь в сторону Узаны, рассчитывая… не знаю на что… может, на женское доброе сердце и сострадание?

Чушь!

У твари нет ни одного, ни другого.

Оборотница чувствует себя вполне прекрасно среди этого ада. В неизменном камуфляжном костюме, облегающем ее поджарое тело и в латексных перчатках, на которых видны капли крови, с легкой надменной улыбкой она что-то подкручивает на системе, считывающей показатели Майны.

— Давно пора, — кивает волчица, не глядя в мою сторону.

Вот и не надо, ворчу сквозь зубы.

Меньше шансов, что разглядит всю ту ненависть и презрение, что я к ней испытываю.

Садистка, а не женщина…

— Эта девчонка совсем слабая, Никос, — сетует оборотница, поворачиваясь к старику и надувая недовольно губы. — Не знаю, получится ли выкачать из нее нужный нам лимит. Она совсем дохлая.

— Дорогая, не переживай, — чокнутый профессор будто не слышит стонов пациенток, подходит к каждой, приподнимая веки и проверяя зрачки на свет.

Не совсем понимаю, о чем речь. Но на всякий случай внимательно слушаю каждую фразу. И с каждым словом убеждаюсь, что они не видят в девочках живых существ, перед ними словно подопытные экземпляры, которые потом не жалко выкинуть на помойку.

У меня волосы дыбом встают от кошмара.

— Ты прав… Хотя, чему я удивляюсь? Ты же гений! — между тем громко вздыхает оборотница, глядя на старика из-под длиннющих ресниц.

Матушка-Луна, она и с этим древним эскулапом заигрывает.

Это у нее фишка такая, или она сама по себе ""с приветом""?

Поражаюсь озабоченности двуликой как-то отстраненно. На периферии мыслей.

Сейчас заботят маленькие омеги, испытывающие боль и через тонкую призрачную нить молящие о помощи.

Помогу, мои хорошие! Обязательно помогу, чем смогу!

Отвечаю мысленно, сжимая кулаки, спрятанные под одеялом, в которое закутала Солану.

— И вколи им что-нибудь для тишины. Надоели кряхтеть, — добавляет брюнетка.