С удивлением обнаруживаю, что Дорофеев держит в руках сигарету.

— Не знала, что ты куришь, — подхожу ближе и опираюсь рядом на подоконник локтями. Мирон стоит с голым торсом и даже мурашек на коже не видно от холода, хотя уже глубокая осень, и в приоткрытое окно тянет холодом.

— Иногда, — выпускает дым в потолок. — Редко.

Два отрывистых слова и снова молчание.

— Зайди в дом, Люба, тут холодно.

Смотрю на него внимательно несколько секунд, но решаю сейчас не совершать проникновение в его мозг. Разворачиваюсь и молча возвращаюсь в комнату.

Так дело не пойдет.

Подспудно я понимаю, что у всего этого есть связь с сегодняшним знакомством с новым физруком в школе, но всё же меня не устраивает, если он будет вот так превращаться в томного пластилина каждый раз, когда мимо будет пробегать какой-нибудь левый мужик.

Но, возможно, для этой вспышки на боксёрском солнце есть другая причина. И тогда я бы хотела о ней знать.

Дорофеев возвращается с балкона хмурый и падает на стул у обеденного стола. Ставлю заботливо перед ним чашку кофе и так же заботливо выгибаю бровь вопросительно.

— Прости, — поджимает губы, и кажется, что он это слово в муках родил, а не произнес.

— Маловато информации, — опускаюсь на стул напротив и смотрю выжидательно.

Мирон несколько секунд молчит, внимательно изучая взглядом плитку-фартук над столешницей напротив. Очень медленно делает глоток из чашки, а потом переводит взгляд на меня.

— Можешь не общаться в вашим новым физруком? — спрашивает ровно, но я понимаю, что за этой интонацией проделанная работа по самоконтролю.

— Почему? — тоже отпиваю из кружки.

 — Считаешь меня ветреной вертихвосткой, прыгающей по койкам накачанных парней?

— Нет, конечно."

"— Тогда что за фигня, Мирон? Давай уже рассказывай. Вы с ним знакомы?

— Знакомы, — нехотя отвечает, а когда я продолжаю выжидательно смотреть, продолжает: — Мы были друзьями. Близкими. Вместе тренировались в молодёжном клубе больше пятнадцати лет назад. Однажды я переборщил в спарринге, пошёл не по правилам, заигрался, и он получил травму.

— И обиделся, что ли?

— Через три дня был отборочный, который дал мне билет в большой спорт.

Илья, объективно, был более сильным бойцом, но не смог себя показать на отборочном из-за травмы. А для таких простых парней, как мы, такой шанс если и выпадает, то раз в жизни, понимаешь?

Внутри становится как-то холодно и сумрачно. Не по себе даже.

— Но ты ведь не специально сделал так, что тот травмировался? — спрашиваю осторожно.

— Нет, конечно. Но он винит меня.

— А ты? — смотрю ему в глаза. — Ты тоже винишь себя?

В ответ Мирон молчит, только хмурится и отводит глаза.