В ответ Сережа послал назойливого гостя на деревню к бабушке, и, пока обозленный Валерий, рвущийся к Нинке, ругался, посылая мнимого соперника к дедушке на хутор, дуэт Журавлей все же отвоевал дверь и сумел закрыть ее на все четырнадцать замков, которыми производитель оснастил ее в целях безопасности.

— Ты почему не смотрела в глазок? — напустился Сережа на сестру. — Ты зачем этому психу открыла?

— Заткнись, — бросила она ему, вместо того чтобы поблагодарить, и удалилась в свою комнату. Появление Бабы-яги слишком сильно подействовало на ее хрупкие нервы. К тому же тот за два часа успел позвонить ей с целых пяти номеров, послал кучу сообщений как на телефон, так в электронный почтовый ящик.

На домашний телефон Валерий тоже успел позвонить, и, прежде чем девушка успела вырвать трубку из рук собственной мамы, он успел поболтать с тетей Соней, которая приняла его за Келлу. Она даже сказала неудачливому кавалеру дочери, что с нетерпением ждет его в гости, потому что он, видите ли, так ей, Софье Павловне, понравился, что она хотела бы, чтобы они с Ниночкой стали прекрасной парой.

Появление соперника, который был даже удостоен чести побывать в доме Журавлей и получить если не благословение от Нининой мамы, то что-то весьма похожее, разбудило в Бабе-яге просто пламень ревности.

О чем он решительным образом и сообщил своей жестокой возлюбленной. Так как она не подходила ни к одному из телефонов и не реагировала на послания во всемирной паутине, Валерий не нашел ничего лучше, как нарисовать на асфальте под журавлевскими окнами послание:

«Я его убью, любимая! Ты только моя!»

В подтверждение своих искренних чувств Валерий нарисовал черное перевернутое сердечко, похожее на пиковое.

Как раз тогда, когда Валерий при помощи друга закончил выводить последний знак, во двор заехал на своей большой и очень дорогой машине с личным водителем и Виктор Андреевич с компаньоном. Оба предпринимателя были необычайно счастливы — им удалось заключить контракт с французской фирмой, юристы которой были не такими скрупулезными, как их немецкие коллеги. Теперь Нинин папа был доволен и намеревался провести отличный вечер в кругу семьи."

"— Ух ты, это, наверное, хахаль соседской Лизы вытворяет, — сказал он компаньону, глядя в окошко.

 — Асфальт малюет, художник хренов. Ты, Иваныч, только посмотри, что пишет парень! Это ведь даже не признание в любви! На месте этого Олега Романовича, который наверху живет, я бы этому парню настучал бы ногой по шее. Такой позор! Так его дочь опозорила в глазах всех соседей! А ведь у нас дом — сам знаешь! Все люди с положением! И тут такое на глазах уважаемого общества…

О том, что это посвящено его собственной дочери, а вовсе не Лизе, мужчина даже не задумывался.