Было это на второй год после Малетты, когда вышедший в отставку в чине полковника Варнике атаковал отцовское хозяйство и добился решительных успехов на всех направлениях.

– Зато теперь, – разливалась водворившая гостей в темноватую, но ужасно милую гостиную полковница, – мы хоть два корпуса прокормим! Муж так маршалу и сказал. И с размещением помог, и с фуражом, и больных, кто потяжелей, сюда забирал…

Что раненых и больных хватало, Арно понял еще в лагере: новобранцев учили сурово и много, люди десятками простужались, ломали руки-ноги-ребра, иногда отбивали внутренности, но старый Катершванц с благословения Вольфганга вожжей не ослаблял.

Так и жили, пока корпус не поднялся и не ушел.

– Хотите знать куда? – подмигнула Эдита.

– Разумеется, сударыня, – вежливо подтвердил Придд."

"– А нам не сказали, – обрадовала хозяйка, – незачем. Придется вам побегать. Как вам это понравится?

– У меня хорошие карты, но господин Варнике знает местность не по бумаге.

– Еще бы! – хозяйка со смешком повернулась к двери и велела: – Эдита, а ну не прячься!

– Мы не прячемся! – Третьей Эдите, беленькой и при этом веснушчатой, было лет восемь.

Она держала за руку вторую девчушку, помладше и потемнее. – Вы старикана потеряли, да?

– Эдита!

– Мама, ну они же вояки!

– Мама, ты их кормила уже?

– Аманда!

– Вас как звать?

– Вы молока хотите? С медом?

– Эдита!!

– Пусть они за столом с нами сядут!

– Брысь! – полковница топнула, будто на кошку, – поросёнки! У нас по-простому, никаких детских, лопаем вместе.

– Нам перца не дают, – встряла младшая. – А вы с перцем лопаете?

– Северная кухня не подразумевает слишком острое.

 – Валентин был спокоен, зато на двух круглых мордашках проступило удивление. На мгновенье.

– А ты? – теперь Эдита смотрела только на Арно. – Ты северный?

– Южный.

– О! Вот с чего ты красавчик!

– Ты с нами сядешь?

– Почел бы за честь, но увы… – Оборот был не только дурацким, но и бесполезным. Юные особы изобразили толстенькими ножками что-то непонятное, и Аманда ухватила теньента под левую руку. Потому что в правую вцепилась Эдита.

– Эдита! – прикрикнула мать, – Аманда! Какие же вы…

– Мы славные, – сжимавшие теньентский локоть пальчики были сильными.

 – И мама не злится.

– Ага. Она, когда злится, не орет.

– Она краснеет!

– Прошу прощения, – ну да, после Ульриха-Бертольда две козявки Валентину не страшны, – вам не кажется, что к нам кто-то вот-вот присоединится?

– Агги! – госпожа полковница уже стояла в дверях, – а говорил – вечером! Ну как вам это понравится?!

– Это папа, – хором объяснили девицы, но отцепиться и броситься отцу на шею и не подумали.