Полицмейстер был весьма сведущ в том, что касалось драгоценностей, ибо и его жена – та, что невенчаная, – и подруга сердца, актриса Торопунькина, выступавшая под сценическим псевдонимом Блисталова, питали особое пристрастие к бриллиантам, изумрудам, рубинам, сапфирам и прочим милым безделушкам, без которых ни одна женщина в косном XIX веке не могла считать себя вполне женщиной.

– Гм, – уронил следователь и задумался. – А не может ли это быть сапфир из той самой парюры?

И он обменялся с де Ланжере весьма значительным взглядом.

В столовой своего особняка Виссарион Хилькевич развернул салфетку, ожидая, когда подадут обед.

Но тут на лестнице раздались шаги и голоса, возмущенно заверещал что-то Семинарист, и дверь распахнулась.

– Хозяин! – отчаянно взвыл слуга.

Но было уже поздно, потому что в столовую влетел ураган, и ураган этот имел вид и обличье Амалии Корф.

Хилькевич открыл было рот, собираясь разразиться иронической тирадой насчет того, что он по натуре человек демократичный, однако же горничные ему не нужны и, во всяком случае, к обеду он их не ждал. Но Амалии, судя по всему, не было в то мгновение никакого дела ни до демократов, ни до ретроградов, ни до их тирад.

Широкими шагами баронесса пересекла комнату и швырнула на стол сапфировую подвеску.

– Где остальное? – отчеканила она, глядя Хилькевичу прямо в глаза.

Вася и Пятируков, которых король дна на всякий случай оставил при себе и которые примчались на помощь Семинаристу, не сумевшему сдержать незваную гостью, застыли в дверях. Хилькевич поглядел на пылающее гневом лицо Амалии, понял, что шутки тут неуместны, и перевел взгляд на подвеску.

Тут с ним произошла странная вещь.

Ему сделалось жарко в груди и вообще как-то неуютно. Король дна понял, что подвеска составляла часть украденной парюры, что парюра находилась в его городе, о чем он не имел ни малейшего понятия. Это было равносильно тому, что его провели, как младенца, и означало если не крушение, то, во всяком случае, первый его признак.

– Должен сказать, сударыня, я… – начал Виссарион Сергеевич.

– О да, – с презрением перебила его молодая женщина, – разумеется, вы ничего не знаете и вообще ни при чем. Ну так вот, к вашему сведению, вещица была найдена в лавке вашего друга Груздя, а является боковой подвеской от ожерелья, которое великий князь имел несчастье подарить Агате Дрейпер вместе с остальными украшениями.

Вероятно, подвеска оторвалась во время борьбы, потому что в той же лавке были найдены трупы двух человек.

Теперь Хилькевичу уже не было жарко в груди, но чувствовал он себя совсем нехорошо. У него вдруг возникло ощущение, что он постарел, ослаб, утратил хватку, что жизнь течет мимо него, ускользает и что ничто более в мире он не может контролировать.