Человек может считать себя максимально взрослым и самостоятельным, но всё это его понимание как карточный домик рушится, стоит только снова оказаться в родительском доме и вспомнить прошлое.

Возможно, со временем это проходит.

– У нас всё хорошо, по внукам вот скучаем, – мама жестом приглашает меня за стол."

"– Могли бы приехать, – замечаю, разглядываю наполненные тарелки и хватаю лёгкую закуску с красной рыбкой.

– К вам? Ты серьёзно полагаешь, мы будем встречаться с твоим мужем после всего, что он с тобой сделал?

– О боже, мам, – вспыхиваю. – Что сделал?

– Тебя могли убить, – слышу ровный голос отца за спиной.

– В этом Богдан не виноват, – твёрдо проговариваю, подхватывая ещё одну тарталетку.

– Конечно, виноват, – отец хмурится.

– Виноватого он наказал, пап.

– В смысле, наказал?

– Богдан нашёл этого таксиста.

– Устроил самосуд? – отец сужает глаза.

– Не знаю, – мотаю головой. – Но из полиции мне так и не позвонили.

– Меня сразу предупреждали, что состава преступления здесь нет.

– Как нет? То есть я всё это придумала? - завожусь.

– Может, преувеличила, – широкая бровь летит наверх.

– Преувеличила? – расстраиваюсь. – Ты серьёзно так считаешь?

– Давай начнём с того, что ты вообще не должна была там оказаться. Ночью, в коротком платье, одна…

– Ну хватит, – мама внезапно взмахивает руками. – Давайте ужинать пока вы окончательно не поссорились.

Сдуваю прядь волос, налетевшую на лицо, и принимаюсь за ужин.

– Яна, а эта девочка у вас всегда теперь живёт?

– Дина? Пока Аня в Москве, да.

– Всё на тебя свесили.

– Мам, я не против. Где двое, там и трое... Мы устроили Дину в сад к Ване, да и Маше с ней веселее, – говорю, уминая четвёртую тарталетку. – А у Оли как дела?

– Всё хорошо у них, – произносит отец. – Позвони сама и узнай. Она жаловалась, что ты её вычеркнула из жизни.

– По-моему, это процесс обоюдный, – замечаю, глядя на маму.

Мама жалобно улыбается и мне вдруг становится по-настоящему её жаль. Ведь она единственная кто пытается что-то наладить...

– А что на горячее, мамуль? – спрашиваю, задевая тонкое запястье.

– Мясной бульон, – радостно отвечает она, поправляя брошь на блузке, и поднимается, чтобы снять крышку с фарфоровой супницы.

В воздухе возникает резкий запах, от которого мой желудок превращается в узел и всё съеденное срочно просится обратно.

Вскакиваю с места.

– Я сейчас, – проговариваю быстро, устремляясь в ванную комнату на первом этаже. Ужас. Не спуская с себя пристального взгляда, умываюсь холодной водой, и ею же смачиваю шею.

В голове вереницей проплывают все симптомы.

Вчера после глинтвейна мне было нехорошо, но я старалась этого не замечать. Сегодня с утра тоже подташнивало, но я продолжала грешить на глинтвейн.