Ощущение, что он не просто касается меня там языком, а пробует как какой-то самый сладкий десерт. Поцелуи там становятся еще более требовательными. Чувствую, как пальцы на ногах сами собой сжимаются. И я пугаюсь этого. Точнее того, что это увидел и почувствовал Глеб. Мне страшно, что на этом мои победы закончатся. Я боюсь сглазить саму себя. Может быть это полная дурь, но мне страшно. Не хочу показывать окружающим то, в чем сама не уверена. И это не вопрос доверия. А вопрос банального страха.

Оставаться недвижимой, когда к моей плоти добавляются пальцы Глеба, становится просто невыносимо.

Я не сразу осознаю, что виртуозные движения его пальцев вызывают во мне какой-то жалобный скулеж. А вот то, что там я влажная, нет, не так, очень влажная, я чувствую сразу. Гадливости к самой себе нет. Это физиология, я понимаю. Но именно от этого становится стыдно. Подумать только, не от столь открытой позы, а от того, что я позорно теку от его умелых пальцев и языка. В какой-то момент мне становится дико невыносимо. Ощущение, что мои ягодицы живут своей жизнью. Я ерзаю на подушке так, как будто в меня кто-то вселился. Невозможно. Просто невозможно терпеть дико ноющее и необъяснимое чувство внизу живота. Чувствую, как Глеб всасывает клитор и меня пронизывает дикой вспышкой удовольствия. Так, что, кажется, я не соображаю, что вообще со мной происходит и где я нахожусь.

Моя эйфория проходит ровно тогда, когда я ощущаю, как Глеб, не давая мне остыть, разводит мои ноги в стороны, размещается между ними и резко входит в меня, заглушая мой вскрик поцелуем. Зажмуриваю глаза от боли и застываю, стискивая его плечи. Застываю не только я, но и Глеб. Дышу тяжело, пытаюсь привыкнуть к болезненным ощущениям, как вдруг чувствую, как губы Бестужева проходятся по моей шее.

- Люблю тебя, Сонечка, - от его хриплого, пронизывающего шепота и таких простых по своей сути слов, я самым настоящим образом млею, позабыв о боли.

- Продолжай, все нормально, - распахиваю глаза, целуя его в губы.

Не знаю через сколько я почувствовала, как толчки Глеба стали сильнее, быстрее. Но вопреки убеждению, что сейчас должно быть еще больнее, боль становится чем-то несущественным, просто фоном. Я не концентрируюсь на ней, куда более меня сейчас волнует сам Глеб.

Мне хочется доставить ему такое же удовольствие, как и он мне, поэтому, когда боль почти отступает, я инстинктивно начинаю двигаться ему навстречу. Его это распаляет, наши стоны смешиваются, чувствую, как он опаляет мою кожу горячим дыханием и содрогается, кончая в меня.

Несколько мгновений и Бестужев перекатывается на бок, перетягивая меня на себя. Смущенно заглядываю ему в глаза и, все же, не выдержав его взгляда, кладу голову ему на грудь, содрогаясь от неконтролируемых эмоций.