Потом она превратилась в фантомную боль, а потом не стало и этого. Просто здравый рационализм: зачем заводить постельно-денежные отношения с новой женщиной и переживать, как бы в один прекрасный день ей не приспичило стать моей женой, когда есть на все и всегда согласная Лейла?

— Лейла, — я достаю из кармана пиджака футляр, кладу его на стол и пальцем подталкиваю в ее сторону. — Это прощальный подарок.

Лейла, на чьих губах минуту назад засветилась довольная улыбка, мгновенно гаснет от моих слов. Смотрит то на меня, то на футляр, но трогать его не спешит. Даже ладони под стол прячет, укладывает их на колени, изображая прилежную школьницу. Впервые вижу ее такой покладистой и, естественно, ни на секунду не верю в искренность. Я знаю настоящую Лейлу слишком хорошо, чтобы клюнуть на дешевый спектакль.

— Можешь посмотреть, он не кусается, — предлагаю еще раз. Официант приносит меню, но я заказываю только кофе и жестом предлагаю Лейле выбрать что-то себе по вкусу. Что бы там ни было, кем бы мы не стали друг для друга — расставаться раз и навсегда нужно красиво. С жирной точкой в конце.

— Мне это не нужно, Наиль, — говорит она растеряно, а во взгляде плещется надежда, что если футляр не трогать, я заберу назад свои слова.

— Значит, будет кому-то вместо чаевых, — пожимаю плечами я.

Судьба украшения мне безразлична, равно как и судьба Лейлы. Это жестоко и цинично, но именно так я устроен. Много лет назад я любил не Лейлу, а образ, который сшил для нее, словно дорогое платье. Нарядил, словно куклу, и любовался, боясь даже дышать, чтобы не нарушить линию складок. Лейла всегда была сама собой: дерзкой, избалованной, не привыкшей к отказам папиной дочкой. И такая она — настоящая, а не то жалкое подобие женщины, что сидит сейчас напротив и пытается выглядеть еще более добропорядочной, чем есть. Хотя, куда уж дальше. Наверное, захоти я навеки вечные засунуть ее в абайю и хиджаб, она бы безропотно согласилась, лишь бы заполучить кольцо на палец.

— Я что-то сделала не так? — послушно спрашивает Лейла.

— Нет, просто «мы» уже себя исчерпали.

— Мне так не показалось, — говорит она, явно намекая на нашу последнюю встречу. Так ослеплена собственными фантазиями, что неспособна отличить страсть от похоти.

Во мне уже давно нет к ней ни страсти, ни нежности, и даже призрак вымышленной любви умер. Есть только похоть: потребность прийти, расслабиться — и уйти. Не разговаривать, не соскальзывать даже в видимость попыток общаться за пределами постели. Единственные темы, на которые я соглашался поговорить — ее контрацептивы. Ни одному из нас не были нужны дети. Никто из нас не хотел афишировать эти отношения с самой неприглядной стороны. Единственной стороны, которая у них была.