"

"В гостиной горит приглушенный свет, и я пару минут просто стою у дверного косяка, разглядывая Еву, которая, кажется, полностью увлечена чтением. Щенок — они с дочкой назвали его Бублик — спит рядом, смешно вытянув лапы и уложив голову ей на колени.

Почему я всегда реагирую на нее вот так? Она такая… странная в очках, как будто студентка двадцати с небольшим лет. Еще и в этом простом свитере, и джинсах, с выбившимися из косы соломенными прядями.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя пробравшимся в собственный дом вором.

Ева вскидывается, снимает «стекляшки» и потирает переносицу.

Потом бросает взгляд на часы и ее взгляд тухнет.

— Хабиби уснула, не дождалась тебя, — говорит немного устало, откладывает книгу в сторону и спускает ноги на пол. Что за дурацкая привычка ходить по дому босиком?

— Придется искупать вину подарками, — пытаюсь пошутить я, когда Ева проходит мимо меня.

Непроизвольно протягиваю руку, когда коса змеей сползает с ее плеча на спину.

И останавливаю сам себя.

Нельзя. Табу. Чужая жена.

— У тебя воротник испачкан, — говорит Ева пустым голосом, глядя куда-то мне за шиворот, прежде чем уйти.

Снимаю пиджак и рубашку, и тупо смотрю на алый отпечаток помады.

Что за хуйня?

Я не был у Лейлы с той самой ночи, как сорвался на ней после разговора с Яном. А кроме нее у меня нет девочек для траха. Да и сегодня весь день как белка в колесе. Мало ли откуда взялась эта хрень. Вокруг меня вечно чьи-то жены, матери, сестры.

Конечно, я ни черта не должен объяснять, но завожусь с пол-оборота.

Сам не замечаю, как иду по ступеням, проклиная женскую обидчивость и заодно нас с Евой. Разучились говорить. Живем, как инопланетяне: она с Луны, а я с Юпитера.

Дверь в ее комнату приоткрыта, и я вхожу внутрь вместе со своими чертями и демонами.

— Я не знаю откуда эта дрянь, — говорю голосом, который раздражает меня самого. Но уже сорвался, потому что эти игры в молчанку в печенках сидят. Хоть снова устраивай переписку по телефону, блядь!

— Мне все равно, — отвечает она, не поворачивая головы.

— Ты снова мне врешь!

Я все ей прощу, но только не вот это немощное притворство, будто ей плевать с высокой колокольни, с кем и как я провожу время.

Она резко разворачивается на звук моей злости, но так и не произносит ни слова.

Скользит по мне растерянным взглядом — и заливается румянцем. Хлопает ресницами, прикусывает губу, медленно пятясь назад, пока не упирается бедрами в тумбочку.

Смотрю на рубашку, которую так и держу в кулаке, соображаю, что заявился к Еве полуголый. И краснеет она не от злости, и даже не от стыда.

«Что, совсем голодная, детка?»

Она наверняка не осознает, что доламывает меня. Что вот этот взгляд с легкой дымкой просто вспахивает мои внутренности, заставляет чувствовать жжение там, где болеть нечему.