Арон склоняет голову, рассматривая еду.

— Вот скажи мне, за что Мирону-то такая прелесть досталась? — усмехается, разряжая гнетущую обстановку. Не знаю, что ответить, мне не до шуток. Тяжело так на душе, словно что-то давит на грудь. — Сама завтрак готовила? — глаза усталые, но лукавые. Киваю. — Какая умница, — хвалит меня. — Мирону только не говори. Он жуткий собственник.

— Да прекрати, это просто омлет с зеленью и сыром и просто горячие бутерброды.

— Домашняя еда – это не просто. Очень ценно, когда для тебя готовят. Особенно, если это делает женщина.

Она вкладывает в еду свою энергетику и питает ей мужчину.

Поражает то, что у такого красивого, сильного, харизматичного, брутального и неординарного мужчины нет женщины. Я не видела и не слышала, чтобы у него кто-то был.

— Ладно, пойду договорюсь, чтобы тебя пропустили, потом поем, — Арон отодвигает контейнеры и выходит из комнаты.

Сажусь на край дивана. Дышу. Сердце ускоряет ритм, ладошки потеют, и я обтираю их об штаны спортивного костюма. Я постоянно так делаю, когда волнуюсь, и бабуля меня всегда ругает за это."

"Вместе с Ароном в комнату возвращается девушка, она провожает меня по длинному коридору.

Все вокруг белое, стерильное, и так тихо, что жутко. Оказывается, тишина тоже может пугать. Возле двери с горящей надписью «реанимация» надеваю бахилы и специальную накидку.

— Ничего не трогайте, не тревожьте больного, у вас десять минут, — сообщает мне девушка и открывает дверь, пропуская внутрь.

Страшно. Очень страшно в реанимации видеть ещё вчера сильного и властного мужчину. Но гораздо страшнее от того, что он стал смыслом моего существования.

Мирон лежит на высокой кровати с разными рычагами. Рядом с ним мониторы и провода. Во рту трубка, через которую он дышит. И она так страшно шипит. Его ранили в спину, поэтому лежит Мирон на боку. На его сильной руке вздулись вены. На запястье катетер, через который что-то капает, вливаясь в кровь. Закрываю глаза, боясь подойти ближе.

Ноги ватные, и шаги даются с трудом. До Мирона всего пара метров, но, кажется, я иду вечно. Дыхание спирает. Не хочу видеть его таким! Хочу проснуться и понять, что весь этот кошмар закончился.

— Мирон, — тихо произношу я, и опять по щекам текут слезы.

В голове сразу вспыхивают слова Платона о том, что не нужно оплакивать живого человека. Зажмуриваюсь и до боли кусаю губы. — Мирон, пожалуйста, вернись ко мне. К нам… — протягиваю руку и аккуратно касаюсь пальцами его ладони. Он такой бледный, лицо осунулось всего за полдня. Но вопреки случившемуся его руки кажутся сильными. Я люблю эти руки. Они такие ласковые и нежные. И даже когда грубые, все равно несут удовольствие. Я хочу быть в его руках.